Производственная компания Сонар
Охота без границ. Питерский Охотник. Сайт для всех любителей охоты и рыбалки

Вход

Верхнее меню

Теги

Заяц

 

В Забайкалье различают две породы зайцев, которые и носят различные названия, большею частию туземные. Сибиряки, не говоря уже о тунгусах, братских и орочонах составляющих здешних инородцев, редко называют их общим названием, то есть зайцами, - нет, они зовут их обыкновенно ушканами. В не­которых частях Забайкалья простолюдины не поймут вас, если зайца будете называть зайцем, а назовите его ушканом - дело другое, затмение сибиряка уничтожится, и он рад поделиться с вами на досуге различными бывалыцинами, случавшимися с ним или с кем-либо из товарищей относительно этого зверька. Раз­бирая в строгом смысле, ушканом здесь зовут зайца-беляка, который так общеизвестен в классе русских охотников и спра­ведливо получил свое название по совершенно белой, как снег, шкурке в зимнее время. Русаки здесь попадаются очень редко, и народ не знает слова русак, равно, как и тумак.

В Забайкалье есть особая порода зайцев, которых здесь на­зывают туземно тОлуями, перековеркав настоящее инородное слово ту-ула (название тунгусское). Что означают слова ушкан и ту-ула - не знаю, тогда как слова беляк, русак и, пожалуй, тумак так призвучались в ушах каждого русского охотника и так общепонятны, что пояснения излишни. Разве тумак заста­вит иного призадуматься и, пожалуй, не скоро дознаться, что слово это означает помесь, потому что тумаки произошли от скрещивания беляков с русаками.

По-моему, тОлуи по образу жизни и месту жительства, на­конец, по наружному виду чрезвычайно сходны с тумаками. Бе­ляков здесь очень много, но русаков чрезвычайно мало, а толуев только в степных местах весьма достаточно. Известно, что русак одного возраста с беляком несравненно больше его и тумака; здешние же толуи гораздо меньше беляков.

Выражаясь по-сибирски - ушкан, или заяц-беляк, как и везде, живет преимущественно в лесах, в лесных колках, на падях, по­росших кустарником, по-нашему ерником, по отклонам гор и оврагам с мелким лесом и кустами, даже на самых хребтах, в тайге в непроходимой чаще, в трущобе. Толуй же держится толь­ко в степных местах Забайкалья или таких, которые составляют переход от лесистых мест к степным и принимают более или менее характер последних. Редко встречаются места, где водятся и беляки и толуи. Последние живут обыкновенно по открытым ши­роким логам, покрытым высокой травой и поросшим небольшими степными кустарниками, ерником и тальником, по оголенным отрогам хребтов и отдельным голым сопкам южной части За­байкалья, в небольших овражках и буераках. Он не боится по­селяться около самых селений и часто посещает даже огороды и хлебные гумна. Беляк как бы боится приближаться к человеку и живет в лесу, в тайге, как бы прячась от солнечных лучей, а толуй, напротив, как бы любит крики петухов, слушает собачий лай, привык к пасущемуся скоту и с наслаждением лежит под лучами даурского солнышка.

Ушкан и толуй отнюдь не хищные и не плотоядные звери. Они питаются преимущественно растительностию, едят траву, зимою ветошь, грызут ерничные и таловые прутики, едят осино­вую корку, а поселившись около селений, любят молодые всхо­ды овса и зерновой хлеб. Тот и другой страшные трусы, недаром говорит пословица: труслив, как заяц. Здесь относительно трусо­сти этого зверька в народе существует презабавная легенда. Вот она.

«Ушкан, испуганный неожиданным взлетом каменного ряб­чика (серой куропатки), думал: „Что я за зверь, когда испу­гался птицы, которая гораздо меньше меня и не может принести мне никакого вреда? Что и жить на свете такому трусу, как я? Боюсь всегда и всего, нахожусь постоянно в тревожном состоя­нии, покоен никогда не бываю; упавший лист с дерева и тот меня пугает. Все твари смеются над моей трусостью; прыгнувшая в болоте лягушка, уже последнее создание в мире, и та наводит на меня страх. Что и жить в таком случае? Пойду лучше и утоп­люсь в речке, чтобы рода моего не существовало на белом свете!" Порешив таким образом свою судьбу, заяц отправился топиться к ручейку, но подбежав к берегу, уже совсем готовый броситься и захлебнуться хрустальной струйкой ручейка, вдруг увидал, что овца, пьющая воду, испугалась неожиданного его присутствия и бросилась от берега. Тогда заяц, сев на корточки, удивился и уви­дал, что есть создание, которое боится и его; он ободрился, не стал топиться и самодовольно отправился на свое логово - доживать свои красные дни до предела божьего». Рассказы этой легенды в подобном повествовании я не раз слышал от здешних малораз­говорчивых промышленников.

Да и как не быть трусливым зайцу, когда все хищные звери и птицы, не говоря уже о главном его враге - человеке, поль­зуются вкусным заячьим мясом! Волки и лисицы истребляют зайцев в огромном количестве, когда они еще молоды и не имеют диковинной быстроты заячьего бега. Даже горностай и, еще удиви­тельнее, ласки давят этих несчастных; орлы, беркуты, совы и даже вороны обижают их. Рассказывают, будто бы большие совы ночью, притаившись где-либо за кустом около заячьей тропы, дожидаются их по нескольку часов сряду, и лишь только заяц по­бежит мимо засады, как сова, держась одной лапой за куст, дру­гой вкогтится в спину зайца и, остановив беднягу, тотчас дей­ствует своим клювом. Я не раз слышал от здешних промышлен­ников, что некоторым из них случалось добывать зайцев с иссох­шей лапкой совы на спине, почему можно предположить, что сове не всегда удается пользоваться заячьим мясом, а приходится иногда и самой поплатиться лапкой, а быть может, и жизнию. Вероятно, сова, схватив таким образом матерого зайца, а тем бо­лее на бегу, не в силах удержать его, отчего и бывают такие слу­чаи, что заяц, вырываясь из острых когтей и бросаясь во все стороны, кончает тем, что, собравшись с последними силами, до смерти перепуганный нападением, бросается вдруг со всех ног и убегает с лапкой совы, которая, в свою очередь, стараясь удер­жать добычу, прибегает к последним усилиям, а видя оплошность со своей стороны, второпях не в состоянии скоро вытащить своих глубоко запущенных когтей и крепко держась за куст, чтоб не быть увлеченной отбивающимся зайцем, уступает силе и лишается лапки. Дворовые собаки нередко одни отправляются на охоту за зайцами, и случается, что пользуются свежинкой.

Видя всюду врагов, и на земле и в воздухе, находясь по­стоянно в опасности, не разбирая ни дня, ни ночи, скажите, как же после этого бедному зайцу не бояться листа, упавшего с де­рева, когда он своим шумом напоминает осторожного врага, тихо к нему подкрадывающегося! А «у страха глаза велики», и, смотришь, бедный заяц и от листа несется сломя голову, а тут, быть может, и в самом деле попадется на беду - на лису или вол­ка, на охотника или в капкан. Экое несчастное создание!..

Отправившись однажды под вечер за толуями, я взобрался на порядочную гору, куда убежал толуй, как вдруг бывший со мной товарищ замахал мне рукой, указывая на падь, и кричит: «барин, барин! Сюда, сюда!» Я поторопился, думая, что он нашел беглеца, но увидал не то: другой заяц как сумасшедший несся вдоль по пади, делая неимоверной величины прыжки и ускоки, а за ним по пятам гнался волк, который, видимо, отставал. Заяц быстро свернул в небольшие кустики и, как птичка, мелькал между ними. Это было недалеко от селения. Волк, добежав до кустов, остано­вился, посмотрел вдогонку до смерти перепугавшемуся зайцу, постоял немного и потянулся шагом вдоль поскотины за селение. Я, как любитель природы во всех ее проявлениях, невольно за­думался и, в свою очередь, поплелся домой, потому что было до­вольно поздно.

Другой раз мне случилось видеть, как тарбазин (степной орел) осенью ловил в небольшом колочке из невысоких кустиков побелевшего зайца. Чем кончилась его охота, я не видал, потому что ехал мимо колка довольно скоро и останавливаться было не­когда.

Вот почему заяц живет только ночью; днем он лежит на лого­ве, никуда не бегает и дожидает сумрака, который много сохраня­ет его от бесчисленных преследователей. Жирует, бегает, играет, наслаждается любовью - словом, все свои проделки заяц совер­шает ночью. В это время зайцы по нескольку штук сходятся ино­гда между собою, играют, бегают, насыщают свои тощие желуд­ки, но малейший шум заставляет их разбежаться в стороны, попря­таться в кусты, и - митинг прекращается.

Странно, что в Сибири не зовут зайца косым, как обыкновенно в России, где даже и не говорят заяц, а просто - косой. Это подтверждает пословица, еще более упрочившая такое название; часто человека, чего-нибудь искавшего и прошедшего мимо того предмета, который ему нужен, в шутку называют: «Эх ты, ко­сой заяц». Еще страннее, что здешние простолюдины в разгово­ре иногда употребляют эту пословицу, но зайца все-таки не зовут косым. И справедливо, потому что заяц в действительности вовсе не кос, что, вероятно, хорошо знают все охотники. А русский на­род любит и умеет находить в чем бы то ни было смешную сто­рону. Вероятно, многим охотникам приходилось находить на спя­щих зайцев, которые лежат с полуоткрытыми глазами, не буду­чи в состоянии закрыть короткими веками своих больших, на­выкате, глаз, или заметить, что заяц, греясь на солнышке, как-то неловко, оригинально и смешно закатывает под лоб один или оба глаза, почему и кажется как бы действительно косым.

А испугайте вдруг, врасплох, дремлющего зайца - он оторо­пев бросится как сумасшедший, набегает на кусты, на пеньки, не­редко на самого охотника и проч. Ну как же после таких умори­тельных проделок не приписать ему косоглазости? Вот почему и произошла всем известная пословица, которая и утвердила это прилагательное. К тому же заяц худо видит, шагов за 100 он не отличит человека от пня: только стой и не шевелись. В этом случае он чрезвычайно похож на козулю. Зато слух у него чрезвычайно острый: малейший шорох листа он слышит и часто дрожит на логове, думая, что его кто-нибудь преследует. Обоняние у него хотя и сильнее зрения, но далеко слабее слуха, вот почему в ветре­ную погоду, когда в лесу шумят и скрипят деревья, а в степи ше­лестит трава, к зайцу можно подойти очень близко, ибо он в постоянном шуме деревьев и травы не в состоянии расслышать шагов приближающегося охотника. Поэтому заяц во время силь­ного ветра прячется в густую чащу леса, а в степных местах ло­жится в небольших кустиках, по логам, оврагам, даже залезает в старые тарбаганьи норы и не выходит с логова, покуда не стихнет. Только зимою в сильную стужу он и во время ветров не боится бегать, потому что холод заставляет его греться движением, а ве­тер тотчас заметает его следы, и он спокоен. Иногда же во время сильной стужи он до того крепко лежит на логове, что его совер­шенно заносит снегом. Воды заяц боится: не говоря о том, что он прячется во время сильного дождя, но даже преследуемый со­бакой, не всегда решается переплывать хотя бы небольшие речки, что непременно делают другие звери, например козуля, чтобы скрыть свой след. Заяц же прибегает в этом случае к хитростям: делает большие прыжки в сторону, бежит обратно своим следом и потом вдруг сворачивает. Живя около больших речек, зимою он забегает на острова поесть таловых прутиков или просто пожить на новом местечке, но когда весною речки разойдутся, а заяц не успел еще по льду уйти на берег, он ни за что не решится переплыть несколько десятков сажен, особенно весною, когда вода еще холодна, а остается обитателем острова до следующей зи­мы. Промышленники, зная это, нарочно ездят весною, по вскры­тии рек, на острова, где живут зайцы, и бьют их из ружей, тра­вят собаками и загоняют в сети. Если же крайность заставит зайца броситься в воду, то он бойко и скоро плывет. Но мне ни­когда не случалось видеть и слышать от других охотников, чтобы заяц добровольно отправился в воду. Однажды весною на острове по р. Шилке мне довелось после пожара найти обогорелого зайца в кустах около самой воды. Не знаю положительно причи­ну его смерти, но думаю, что он, боясь холодной и быстрой воды, долго мешкал на берегу острова и, не решившись бро­ситься вплавь, дождался того, что его вдруг захватило быстрым огнем.

Наружность зайца известна всем, а тем более охотникам. При первом на него взгляде нельзя не обратить внимания на длин­ные уши и задние ноги, которые несравненно длиннее передних и снабжены чрезвычайно крепкими, эластическими жилами; вот эти-то последние и составляют главную причину диковинной быстро­ты его бега. Они-то и помогают зайцу делать неимоверные прыжки, которые бывают иногда более четырех аршин, особенно когда он перепрыгивает рытвины, канавы и даже небольшие овраги. Заяц имеет особую способность сидеть на задних лапах, или, как гово­рят, на корточках, то есть он складывает задние ноги пополам в сгибе и сидит на них, поставя все свое тело совершенно вертикаль­но, так, что передними лапками не касается земли, и потом вдруг делает прыжок, лучше сказать - бросает себя на воздух, опершись задними лапками обо что-нибудь твердое, - с такою си­лою и быстротою он разгибает задние ноги. Еще удивительнее, что заяц на всем бегу вдруг может сесть на корточки и не по­шевелиться. Имея слишком длинные задние ноги, заяц гораздо резвее бежит на гору, чем под гору; никакая собака не в состоянии догнать его, бегущего в гору, и наоборот, редкая собака не догонит его под гору. Вот почему заяц всегда старается бежать на гору и всячески избегает подгорной побежки, а в случае крайности он нередко скатывается под гору кубарем и катится, как клубок, до самого подола горы.

Заяц постоянно прыгает и никогда не бегает рысью и не ходит шагом, он даже не умеет стоять вдруг на всех четырех ногах; если же и опирается на передние ноги, то задние сгибает попо­лам и скорее сидит на них, чем стоит. Шея у него не поворачива­ется, и он не может оглянуться назад, чтобы не поворотиться всем корпусом, сидя на задних лапках. Заяц, кроме раститель­ности, в пищу ничего не употребляет, он вполне животное траво­ядное, хотя зубы его чрезвычайно остры, как у всех грызунов, и ими он жестоко кусается, если его взять неосторожно. Поэтому брать раненого зайца нужно за уши и за задние ноги, но за одни уши трудно удержать его в руках - как раз вырвется и убежит. Крик зайца, который он издает, будучи ранен, пойман собакой или человеком, похож на голос плачущего младенца. Вот почему многие сибиряки не едят зайцев, говоря, что их в пищу употреблять грешно именно потому, что голос их нисколько не отличается от плача младенца, а передние его лапки после смерти всегда бывают сложены крестом, как у покойника, на груди. Они даже прибавляют при этом, что «ушкан сильно походит на человека: он кричит, как родившийся человек, и умирает, как человек; не­бось ни одна другая тварь передних лап крестом не сложит; уж на что вон медведица, как лежит убитая на спине, адоли чистая баба, и титьки на переде, а уж лап, брат, крестом не сложит, нет, так уж значит богом показано...» Голос зайца во время течки похож на какое-то у-уканье, квоктанье и потому несколько от­личен от обыкновенного его крика в испуге. По наружному виду самца от самки различить трудно, а на бегу совершенно невоз­можно, но на логове самец прижимает свои длинные уши вдоль по спине, а самка спускает их по шее и тем отличается издали.

Зайцы чрезвычайно плодовиты; многие охотники уверяют, что они в течение года приносят молодых по 3 и по 4 раза; не знаю, насколько это справедливо, но мне случалось находить молодых зайчат с марта и почти до октября месяца, но приносит ли одна и та же зайчиха постоянно по 3 и 4 раза в год - не знаю. Но и не сомневаюсь в этом, судя по тому, с какой скоростью зайцы размножаются там, где их иногда выбьют и переловят до того, что иногда в целом округе не найдешь и следа, но пройдет год или менее, и, смотришь, опять появится бездна молодых зайцев в том же месте. Охотники утверждают, что зайчиха ходит сукотна около девяти недель, а кормит молодых молоком только в про­должение двух недель, и как скоро зайчата начнут сами кормить­ся, она их оставляет и снова начинает бегать с самцами.

Течка их начинается иногда с конца января, но более с февра­ля, смотря по тому, какова погода: если теплая - раньше, холод­ная - позже. За одной самкой бегает по нескольку самцов; неред­ко между ними являются порядочные ссоры, кончающиеся обык­новенно тем, что самцы, поцарапавшись и покусавшись, разбега­ются по кустам, а сильнейший боец остается с самкой и торопится насладиться супружеством, пока нет поссорившихся любовников. Первые заячьи пометы бывают в марте месяце; в это время самки приносят 2-х и 3-х молодых, но в летних пометах бывает до шести зайчат, так что охотники удостоверяют, будто бы зайчиха прино­сит до пятнадцати и более детей в год. Я никогда не находил бо­лее пяти зайчат в одном помете. Зайцы родятся чрезвычайно маленькими и, кажется, слепыми, хотя и утверждают многие, что будто бы они родятся зрячими, но это, мне кажется, неправда, ибо очевидцы ошибаются, потому что заяц природой одарен боль­шими, выпуклыми глазами, которых он не может закрыть века­ми даже во время сна; так и молодой зайчонок родится с полуот­крытым глазом, как бы зрячий, но в сущности он слеп, ибо полный глаз показывается у него только по прошествии нескольких дней.

Господа же натуралисты приписывают зайчихе время сукотности только четырехнедельное; нельзя не сомневаться в таком коротком сроке чреватости млекопитающего животного. Нет ли тут ошибки, в том, что зайцы чрезвычайно похотливы, а в осо­бенности самки, и что они иногда совокупляются вскоре после разрешения от беременности, что наблюдатели могли и не заме­тить, а потом пустую игру, любезность самца с самкой, быть может, приняли за их течку и считали с этого времени начало беременности. Точно так же многие простолюдины думают, что зайцы «двухснастные», то есть гермафродиты, именно потому, что молодого зайца трудно отличить от самки, у которой наруж­ной петли никогда не бывает заметно, у молодого самца не вид­но детородного члена, или потому, что зайчиха, будучи чрез­вычайно похотлива, во время течки часто скачет на самцов. Но ведь и коровы нередко скачут на быков, а кобылы - на жереб­цов, но это так, игра - не больше. А между тем многие про­столюдины уверяют, что зайцы оплодотворяют друг друга и потому чрезвычайно скоро размножаются.

Зайчиха, чувствуя скорое разрешение от беременности, дела­ет себе гнездо, разгребает передними лапами землю где-нибудь под кустом, в густой траве; словом, приготовляет лунку, скусыва­ет зубами траву и делает постель, чтобы маленьким зайчатам было тепло и не жестко лежать, в особенности весною, когда еще лежит снег и земля мерзлая. Зайчиха, несмотря на это, все-таки не неж­ная мать, за детей она не жертвует собой, как это делают многие животные при защите молодых. Природа так создала зайца, что ему не только нападать на врага, но и защитить себя нечем, а одно спасение - бегство. Сама природа сделала его настолько робким, что при малейшей опасности зайчиха из самосохранения жертвует своими детьми и убегает. Между тем другие животные хотя и видят врага не по силам, но прибегают к хитрости: они притворяются хворыми, как бы не имеющими сил бежать и т. п., собственно для того только, чтобы привлечь внимание врага на себя и отвести его от детей. Например, кто из охотников не видал, как тетеря или утка отводит стрелка или собаку от своего гнезда, как она летит, будто подстреленная, падает на землю или воду, снова худо подымается, опять падает и т. д... У зайцев ничего по­добного нет. При первой малейшей опасности зайчиха убегает; весьма редко она притаивается в гнезде, надеясь, что ее не заметят, и лежит так крепко, что ее можно схватить на логове руками. Если же мать убежит и оставит детей в гнезде, они, бедняжки, сами прячутся, как умеют, под кустами, в траве, между кочками и, спрятавшись, лежат чрезвычайно крепко. Если же они слишком еще молоды, то остаются в гнезде и нередко достаются целой семьей на закуску лисе или волку, даже хорьку или большой хищ­ной птице. Но как ни много заячьих врагов, а зайцев все-таки мно­го; после этого как не удивляться их плодовитости? Когда зай­чата подрастут и отстанут от матери, они, покуда не поматереют, живут всегда вместе и на день ложатся неподалеку друг от друга, так что если нашел одного, то можно поблизости отыскать дру­гого и третьего.

Заяц в один год достигает полного возраста, и потому нельзя думать, чтобы он мог жить долго. Да и навряд ли заяц, всюду и всеми преследуемый, доживает до старости и умирает своею смертию! Трудно даже предположить, чтобы он рано или поздно не попал на зубы какому-либо из своих многочисленных врагов.

Молодых зайцев легко воспитывать на дому, они едят моло­ко, капустные листья, салат и т. п. и совершенно привыкают к человеку; в них нет той врожденной дикости, как в волке и в ли­сице, но мясо доморощенных зайцев не так вкусно, как диких, вероятно потому, что недостает движения. Забавно смотреть, ког­да их держат на дому по нескольку штук вместе и когда они начнут играть между собою, - движения их и легки и свободны, но как-то смешны, в них чего-то недостает; долго смотришь на прыгающих и веселящихся зайцев, иногда смеешься от души, и все-таки чего-то недостает, чего-то ищешь, а найти не можешь; спрашивается - чего же, все так легко и свободно, но смешно, а смешно потому, что недостает грациозности. На них смотреть все равно что на играющих журавлей, которые своей веселое­тью возбуждают невольный смех, так что он самопроизвольно появится у человека самого серьезного.

Я сказал выше, что в Забайкалье водятся две породы зайцев - ушканы и толуи. Беляк бел только зимою, а уши с черными кон­чиками. Толуй же зимою и летом имеет серый цвет; на боках, гачах и шее видна желтоватая шерсть, а брюшко несколько белова­тое, на ушах тоже заметна чернота у кончиков, а хвост толуя не­сколько длиннее, чем у беляка. Последний же сер только летом и не имеет того слабо-желтоватого-красного оттенка, как толуй. Толуй гораздо резвее беляка, и след его значительно меньше. Беляк на бегу лапы ширит, а толуй сжимает в кучку, так что след его узкий, продолговатый и островатый, а у беляка широкий, с ясными отпечатками пальцев. Мясо их почти одинакового вкуса, только толуи, живя более около селений, чаще питаются хлебными зернами, а потому бывают жирнее и нежнее беляков.

Вообще заяц хлипок (слаб) к ране - довольно иногда одной дробники, чтобы убить зайца. Шкурка на толуе нежнее и тоньше, чем на беляке. Здесь продают их по 3 и по 5 коп. сереб. за штуку. Сибиряки редко охотятся за зайцами, они стреляют их только в том случае, если заяц нечаянно попадет на глаза и сядет в меру выстрела. Но во время зверовья промышленник ни за что не вы­стрелит по зайцу. Поэтому здесь охоты за зайцами вовсе нет, их обыкновенно ловят только одни мальчишки да старики, которые уже не в состоянии зверовать в лесу, в тайге, но в силах еще до­брести до соседнего колка, острова или леса и насторожить раз­личные заячьи ловушки.

Да и скажите, как сибиряку охотиться за зайцами, когда он знаком только с винтовкой, а дробовик есть не больше, как при­хоть некоторых промышленников! Сибиряку нужно, чтобы заяц сидел или лежал на логове, тогда он его убьет, а на бегу промыш­ленники стреляют только крупного зверя, и то не каждый. Да и какой расчет здешнему зверовщику тратить дорогой заряд на какого-нибудь ушкана или толуя, когда он дорожит каждым выст­релом и бережет его на крупную дичину или белку, которая для него гораздо выгоднее! А зайца ему добудут шутя его малолет­ние сыновья, будущие зверовщики, которые, возмужав, тоже не обратят внимания на зайца, покуда разве не состарятся и при­дут почти в то же ребячье состояние.

Псовой охоты на зайцев в Забайкалье вовсе нет; конечно, это не псовая охота, если изредка промышленые собаки бросятся за зайцем и растянут беднягу не хуже борзых. Вот почему здешние охотники не знают охотничьих терминов, столь известных в Рос­сии при заячьей охоте. Сибиряк не называет даже следа зайца маликом, не знает, что значит сходить зайца по пороше или что такое стрельба вузерк. А потому он называет молодых зайцев по времени их рождения: настовики, летники, листопадники, ярыши; заячьи плутни - петли, двойни, тройни, сметка - для него непонятны. Поэтому я не стану описывать той охоты на зайцев, которая так общеизвестна в России, а скажу только, как ловят их ребятишки и старики-промышленники, ставя различные поставушки.

Здесь преимущественно добывают ушканов петлями, которые настораживают на заячьих тропах; ловля производится большею частию зимою, редко весною и осенью. Петли делаются весьма обыкновенным образом, вероятно известным всем охотникам: их сучат из крепких пеньковых ниток или из конского волоса. Один конец петли привязывается где-либо у кустика около самой земли, петля разводится над заячьей тропой, а другой ее конец привя­зывается к нагнутому деревцу и настораживается посредством чубучка, то есть просверленной насквозь палочки вершка в 3 дли­ною. Заяц, побежав по тропе, попадает шеей или тушицей в пет­лю, которая соскакивает с чубучка, а согнутое деревце по силе упругости, как пружина, затягивает один конец петли, проходя­щей сквозь чубук, - и заяц пойман. Конечно, и петли на зайца нужно поставить умеючи, а то не поймаешь ни одного зайца. Пет­ли делаются из белого волоса или беленых ниток и ставятся так, чтобы заяц не заметил ловушки; петлю нужно прятать в траве либо между кустиками: дома не держать в избе, чтобы она не при­няла жилого запаха. В противном случае заяц тотчас заметит петлю, перекусит ее и не попадет.

Многие ловят зайцев еще проще: избирают на тропах те мес­та, где заяц, бегая, перескакивает валежины, камни, канавки, небольшие рытвинки, и так как он скачет постоянно в одно и то же место, перепрыгивая на пути своем преграду, то на этих-то скачках и втыкают в землю небольшие заостренные крепкие па­лочки, называемые здесь рожни. Палочки эти обжигаются, для того чтобы они походили на обгоревшие пеньки и не испугали зайца. Конечно, они втыкаются в землю на тропе не вертикально, а накось, под углом примерно градусов в 45 или 50, смотря по мес­ту, по направлению скачка зайца, с обеих сторон преграды. По­нятно, что заяц, бегущий по тропе в ту или другую сторону, пере­прыгивая через валежину или канавку, попадает на заостренную палочку и закалывается. Точно так же на этих скачках ставят иногда небольшие заячьи капканчики, пряча их в снег и делая сверху искусственно заячью тропу заячьей лапкой.

Кроме того, зайцев ловят в так называемые пастушки, кото­рые ставятся в тех местах, где много зайцев. Пастушка - это та же плашка, только больших размеров. Вместо опадной плахи тут сплачиваются три и четыре обрубка вершков 40 длиною. С двух сторон вдоль около сплота набиваются колышки. Один конец сплоченных обрубков поднимается около аршина кверху и насто­раживается весьма различными способами, кто как умеет. Сплот­ка падает как раз между набитыми колышками, так что заяц мо­жет подойти под пастушку только с одной стороны, именно с под­нятого конца опадного сплота. Для приманки под насторожен­ную пастушку кладут обыкновенно осиновых или ерничных пру­тиков, которые зайцы очень любят. Подойдя под ловушку, чтобы поесть осиновых прутиков, заяц заденет сторожок, который тотчас соскочит с мотылька, а сплотик мгновенно упадет и придавит зай­ца. Пастушки ставятся только зимою.

В тех местах, где есть небольшие падушки, поросшие кустами или ерником, в лесных колках и лесных островках я бивал множе­ство зайцев следующим образом. Наберу, бывало, ребятишек, которые за грош и кусок сахара рады стараться хоть с утра до позднего вечера, и отправляюсь зимою или осенью в упомянутые места. Заведу их с одного конца колка, острова или поросшей падушки, расставлю рядом и заставлю гнать зайцев с криком, с песнями, колотя палками по кустам, иногда дам одну или две трещотки, а сам уйду вперед их, выберу чистое место и с взведен­ными курками жду зайцев, которые, заслыша шум и крик молодых охотников, непременно выбегут на эти места. В самом деле, лишь только бывало успеешь зайти вперед духов, как здесь называют ребятишек, и едва послышатся их резвые, пискливые голоса, раздадутся постукиванья палок о мерзлые кусты и деревья, как белые зайцы выскочат с логовищ и понесутся вдоль по колку или падушке в противную сторону от шума и набегут прямо на стрелка. Эту охоту еще лучше производить двум или трем охот­никам, в особенности когда место широко. Часто случалось, что ко мне прибегали вдруг два или три зайца и садились на корточки, прислушиваясь к шуму и не чуя засады, так что не знаешь, кото­рого и стрелять...

Частенько случалось мне ходить с такой веселой компанией за зайцами обыкновенно после обеда; бывало, проохотишься та­ким образом до вечера, глядишь, 5, 6 и даже более зайцев тащишь домой, преследуемый веселой толпой вспотевших и разрумя­нившихся ребятишек, весело прыгающих и громко разговариваю­щих и подтрунивающих друг над другом. Бывало, сколько шуму и крику, сколько неподдельной радости и живого, беззаботного веселья в этой дружной толпе духов! Смотря на их веселость и уморительную разнородность костюмов, слушая их болтовню, иногда весьма остроумную, довольный удачной охотой, поневоле смеешься вместе с ними чуть не до упаду, поощряешь и похвали­ваешь удалых сотрудников, молодцам обещаешь по два и по три куска сахару... Смотришь, юные охотники становятся веселее, смех увеличивается, является между ними соревнование, досада, самодовольство, наставление опытных загонщиков, послушание новичков, спор между равными и проч. Однажды дорогой меня спросил один бойкий, развеселый парнишка: «Барин, а ба­рин!» - «Что, парень!» - «А что велишь делать, если ушкан будет тулиться? Вона прошлый раз я иду с Федьчей рядом, гляжу, а ушкан в кусту лежит, как будто и не слышит, что я реву лихоматом». - «Эх, ты! А еще молодчина называешься. Что делать? Ну ткни его пальцем под хвост, вот погляди, как понесется!..» - «Ткни пальцем, - повторил молодчина. - Вишь чего выдумал! Ткни его, так он, брат, так закричит, что сам в кустах-то ног не наладишь, приурежешь не хуже ушкана». - «Э-э! Да ты, брат, трус, я вижу». «Кто? Я-то трус? - обиделся молодчина. - Пои­щи-ка таких трусов!.. Пусть-ка еще притулится, пучеглазый, смот­ри, как я его прутом урежу!..» И хохоту и юмору нет конца. Меж­ду духами всегда является какой-нибудь поумнее и побойчее других, которого прочие слушают как атамана. И действительно, иногда атаман не явится на охоту - и дело как-то не клеится: то рано погонят, что не успеешь зайти вперед, то сойдутся кучами и пропускают зайцев назад, которые нередко делают это там, где их часто гоняют, - словом, сейчас невольно заметишь, что нет атамана. Духи сами заметят это, увидев плохую добычу, и часто сожалеют не на шутку, что не пришел их патрон!.. Любил я эту забаву, да и как не любить ее, когда проведешь свободное время на охоте в такой веселой и живой компании да еще набьешь зай­цев целую кучу! Право, в это время как-то помолодеешь, развесе­лишься и почувствуешь что-то радостное, оживляющее и лелеющее душу... А ведь редко приходят такие минуты в жизни человека!..

Проведя одну скучную забайкальскую зиму в 3. руднике (Нер-чинского горного округа), в окрестностях которого водилось очень много зайцев, я часто хаживал за ними и нередко таскал их чуть не по десятку. Возвращаясь домой большею частию мимо каза­чьей казармы, я обратил на себя внимание казаков, в числе ко­торых в то время, вероятно, было наполовину промышленников. Завидя меня издали, нередко с тяжелою ношею зайцев, они обык­новенно толпами выбегали на крыльцо казармы и вслух и в глаза удивлялись моему удачному промыслу. Ротный командир у каза­ков был некто Я-с, немец, который, как оказалось, был большой любитель зайчатины, но, не будучи охотником, лакомился зайцами чрезвычайно редко, а я ему не посылал их, потому что, признать­ся, был с ним в большой ссоре. Командир, частенько слыша о мо­их успехах в заячьей охоте, вероятно, нередко завидовал моему счастию, потому что он несколько раз подсылал денщиков своих к моему хозяину (я стоял на квартире в маленькой избушке у ссыльного жида Кубича; денщика у меня не было), чтобы как-нибудь поразжиться зайчатинкой; даже раза два или три хотел купить хоть одного зайчика - так его, беднягу, потягивало на это блюдо; я, конечно, все это знал и строгостью настращал хозяина, чтоб он моих зайцев сам ел сколько угодно, но командиру не да­вал, что и было исполнено. Командир стал посылать своих под­чиненных казаков за зайцами, но сибирские промышленники не могли исполнять его требований, потому что они отправлялись на охоту в те же места, где бывал я и где зайцы были сильно на­пуганы, а казаки, орудуя винтовками, не могли убивать их на бегу, почему и возвращались к своему отцу-командиру постоянно с пус­тыми руками. За это, конечно, сердился любитель зайчатины, стыдил казаков как дрянных охотников и приводил в пример ме­ня. Но казаки, задетые за живое, уверили командира, что я или знаюсь «с чертовщиной», или «владею каким-нибудь заговором». «Может ли быть, ваше благородие, - говорили ему казаки, - чтоб он (т. е. я) бил спроста такую диковину? Ведь он их вязан­ками таскает. Что ни пойдет - то беремя. Чем он тут действует, уж мы диковали-диковали, да и ума не приложим, ну а уж только неспроста». Что отвечал им на это командир - не знаю. Только раз пришли ко мне из роты три казака и убедительно просили, даже что-то обещали подарить, чтоб я открыл им секрет, сказал самый заговор, по которому я бью такую кучу зайцев, ибо их командир не дает им покоя и «к морде лезет» за то, что они не могут уби­вать ему зайцев. Большого труда стоило мне убедить казаков, что я с чертовщиной не знаюсь, заговорами не владею, что все это вздор. И едва их уверил в том, что я бью зайцев на бегу из дробовика, чего им с винтовками никогда не достигнуть.

Весною во время палов, когда огонь ходит повсюду, здешние промышленники, заметя, что пал подошел к какому-нибудь кол­ку, острову или заросшей кустарником падушке, а огонь охватил уже чащу, кусты, валежник и прочий хлам, садятся где-нибудь на видные места, до которых огонь еще не добрался, и караулят зайцев. Зайцы же, заслыша шум огня, треск сучьев и охвачен­ные дымом, выбегают из лесу и кустарника, набегают на охот­ников и попадают под выстрелы. Тут их стреляют преимущест­венно сидячих, потому что заяц, убегая от огня, поскакивает ти­хо, часто садится; если же и бежит, не чуя засады, то стоит только «куркнуть» охотнику, как он тотчас сядет. Если успеешь вовремя захватить такую оказию, т. е. придешь в то время, когда еще огонь не сильно бушует по лесу и, следовательно, не выгнал еще зайцев, то их можно убить несколько штук в очень непродолжи­тельное время, потому что огонь при ветре идет скоро и зайцы вы­бегают один за другим, только успевай стрелять.

Я забыл сказать, что зайцы-ушканы линяют дважды в год, вес­ною и осенью. Беляк в обоих случаях делается вдруг чалым; по­том побелеет или посереет, смотря по времени года, внешняя сторона задних ног, или гачи, потом брюхо, а за ним и все прочие части; только голова и спина выцветают после всего. В позднюю осень побелевший заяц, как первый снег, виден издалека даже в чаще леса, особенно в бегу, - так и видно, как он мелькает между кустов и деревьев. В это время заяц лежит чрезвычайно крепко; вот почему осенью еще по черностопу и есть лучшая охота за зайцами вузерк или узерка, как его называют российские охот­ники, но о ней сибиряки не имеют и понятия.

Случается, что зайцы попадают чрезвычайно большой вели­чины, так что здешние промышленники называют их тоже князь­ками. Действительно, они бывают по крайней мере вдвое или в два с половиною раза более обыкновенных зайцев. Мне их видеть не доводилось, но шкурку с такого зайца-великана я видел у од­ного зверовщика, который убил его из винтовки сидящего под кус­том зимою; охотник рассказывал, что когда он увидал его, то сна­чала сильно испугался и думал уже, что с ним не подиковалось ли, не подшутил ли нечистой; страх его был так велик, что, ясно видя всю заячью фигуру, несколько раз прицеливался и боялся выстрелить, а когда, решившись, сразу убил урода, то убежал и не вдруг осмелился подойти к нему. Мясо зайца, по его словам, было здорово и жирно до невероятности. Когда охотник рассказал мне про этого диковинного зайца и видел мое полное недоверие, то спросил меня: «Ты, однако, я вижу, не веришь мне, старику?» - «Ну уж, извини меня, дедушка, а не верю». - «То-то не веришь. Все вы такие, господа, невероятные, как будто на одну мерку скроены; как наберетесь чего-то книжного в Питембурге, так уж умнее всех и станете и в творение мира вероятия не берете, а над нами, стариками, только грешите. Ну, какая же польза мне соврать тебе или сказать, чего не бывало? Ведь это большой грех, да и у нас, промышленников, на это худая примета есть, кто врет». «Говори что хочешь, дедушка, а уж зайцу твоему все-таки не верю», - сказал я. Старик что-то зашептал сердито, вышел из избы; слыш­но было, как он сходил в казенку (кладовую), принес огромную заячью шкурку и сказал: «Ну-ка, барин, погляди, чья это шубка-то. Не думай, что старик хлопуша (лгун). Чего, поди и теперь не ве­ришь?..»

На некоторых зайцах бывают какие-то желваки или волдыри и коросты по всему телу; таких зайцев в пищу не употребляют. Отчего это бывает, объяснить не умею. Но здешние промышлен­ники уверяют, что эта «болесть» происходит у зайцев от из лиш­ней похотливости и горячности во время течки и что эта болезнь у них со временем проходит, желваки и коросты совершенно унич­тожаются. Не знаю, насколько справедливо их объяснение.

Весьма редко попадались здесь совершенно черные зайцы. Мне их видеть не случалось, но знаю достоверно, что они бывают. Здешние промышленники хранят их шкурки как большую драго­ценность и, кажется, поступают с ними, как со шкурками вообще всех князьков, о которых я уже говорил выше.

Заячий мех всем известен; он тепел, пушист, мягок, но не кре­пок к носке. Мясо жирного зайца составляет лакомое блюдо, в особенности любимое немцами. Многие русские, даже простолю­дины, едят зайцев не хуже немцев и в пищу употребляют только одни задки, а тушицу бросают собакам. Вообще простолюдины говорят, что у зайца передок собачий, а потому его в пищу упот­реблять грешно. Странно, откуда взялось это поверье? Не потому ли это, что в заячьем передке так мало мяса, что русскому му­жицкому желудку не перед чем и распахнуться?..