Производственная компания Сонар
Охота без границ. Питерский Охотник. Сайт для всех любителей охоты и рыбалки

Вход

Верхнее меню

Теги

Добывание медведей

 

В Забайкалье медведей истребляют различным образом; хит­рость человека придумала много снастей и ловушек, в которые медведь попадает сам и достается в руки охотнику. Мало того, что их различными способами истребляет человек, но они и сами иногда убиваются, охотясь на других зверей, что медведи делают нередко. Мне рассказывал один старичок промышленник, что ему однажды случилось видеть на охоте, как медведь, наверху отвесного утеса, скрадывал дикую свинью с поросятами, кото­рая рыла землю внизу под утесом. Дело кончилось тем, что мед­ведь ее скрал, долго заглядывал сверху на лакомую добычу, вероятно избирая удобную минуту, наконец приловчился и бросил на свинью огромную коряжину, но она суком подхватила мед­ведя под заднюю ногу и сбросила самого под утес.

Не стану описывать тех способов добывания медведей, кото­рые употребляются в России, но не известны сибирякам, а упомя­ну только о тех, которые употребительны в Забайкалье. Например, около Байкала, где местность чрезвычайно гористая, поступают так: на тропе, по которой медведь куда-нибудь часто ходит, ста­вят крепкую петлю, привязывая конец ее к толстой чурке. Мед­ведь непременно попадет в петлю либо шеей, либо которой-нибудь ногой, пойдет и услышит, что его что-то держит, воро­тится назад, по веревке доберется до чурки, рассердясь, схваты­вает ее в лапы и несет куда-нибудь к оврагу или утесу, чтобы бросить. Но, бросив чурку, и сам улетит за нею. Конечно, петли ставятся около таких мест, чтобы медведь, отправившись с чуркой в пропасть, мог убиться до смерти и вместе с тем достаться в руки охотнику.

Некоторые же зверовщики ставят на медвежьих тропах тре­угольник, сделанный из толстых плах, в котором на каждой из его сторон вбиты сквозные гвозди с зазубринами снаружи. Тре­угольник этот закапывается в приготовленные канавки и закла­дывается мхом, листьями, хвоей и проч. так, чтобы не было за­метно. Ловушку эту нужно сделать аккуратно дома или в лесу - в удалении от того места, где хочешь ее поставить, чтобы не на­сорить щепой и тем не заставить медведя быть осторожным. Если же сделать это аккуратно, то медведь, идя вперед или обратно по тропе, непременно попадет которой-нибудь лапой на гвозди, заревет и будет стараться освободить лапу, но попадет другой, там третьей, а иногда и всеми четырьмя. Нередко застают их жи­выми на таком треугольнике и добивают уже просто палками и стягами. Кажется, способ этот занесен сюда из России пересе­ленцами или ссыльными людьми, потому что здешние инородцы его не знают. Впрочем, он в Забайкалье мало употребителен.

Ставят на медвежьи тропы и большие капканы, фунтов в 30 и более весом, но не иначе как привязывая их к чуркам. В про­тивном случае медведь и с капканом уйдет, так что не найдешь ни того, ни другого, а с чуркой он далеко не уйдет, особенно когда попадет в капкан задней лапой и, следовательно, не может стать на дыбы и нести чурку в передних. Понятно, что пружины капкана должны быть крепки и сильны. На медведя поставить капкан не хитро; это не то что на лисицу или волка; тут не надо быть мастером капканного промысла. Медведь прост и доверчив в этом отношении, он надеется на свою силу, которая в подоб­ных обстоятельствах не всегда его выручает. Стоит только удобно и правильно поставить капкан да хорошенько прикрыть - вот вся и штука; дело только в том, чтобы медведь пошел по той тропе, на которой для него приготовлено угощение. Капканы и петли ставят иногда также и около самой берлоги, приготов­ленной медведем заранее для зимы, но это бывает редко, большею частию при случайном открытии берлоги, и то смельчаками, которые, идя к берлоге, не думают о встрече с медведями, которые в это время находятся неподалеку от своей будущей зимней квартиры, что легко может случиться, особенно в позднюю осень.

Случается, что медведи попадаются и в козьи петли, которые, впрочем, по большей части они обрывают. Вот почему в тех мес­тах, где медведей много, петли ставятся мертвые, т. е. такие, которые не могут уже расходиться; если бы ее и оторвал медведь, она все-таки удушит его, только бы он сначала затянул ее по­сильнее. Нарочно же ям для ловли медведей, какие делаются в России и других частях Сибири, в Забайкалье не копают, но были примеры, что медведи случайно попадали в козьи, изюбриные и сохатиные ямы, но по большей части, исковеркав их, вылезали, ибо медвежьи ямы копаются книзу шире, так что яма имеет вид усеченной пирамиды, тогда как козьи ямы делаются пря­мые, параллелепипедальные, с отвесными стенами. Следовательно, понятно, почему из первых медведь вылезть не в состоянии, а из последних, будучи вооружен большими загнутыми когтями, может выбраться.

Самый же употребительный способ добывания медведей - это ружейной охотой, которая и производится обыкновенно зи­мою, выгоняя медведей из берлог. Летом медведей бьют случай­но, а особой охоты на них в это время года нет. В последнем случае стреляют медведей большею частию с подхода, скрадывая их на увалах, солнопёках, преимущественно весною, когда медведи, вый­дя из берлог, ходят по этим местам, отыскивая синенькие цве­точки пострела или ургуя (породы лютиков), или же медвежь­его корня и молодого осинника, который, конечно, на солнопёчных местах распускается скорее, нежели в глухих сиверах. Летом, во время сильных жаров, бьют их на муравьищах или в речках, куда они любят ходить купаться, а осенью на ягодниках. Я уже говорил выше, что подойти к медведю, скрасть его - не хитро; это не то, что скрасть изюбра или козулю, потому что медведь не боязлив, мало озирается, шуму не пугается, а напротив, заслыша его, обыкновенно тотчас становится на дыбы и старается узнать, в чем дело. Главное, не нужно подходить к нему по ветру, как и ко всякому другому зверю, даже птице, а всегда с подветренной стороны, т. е. идти против ветра, причем стараться подкрады­ваться из-за деревьев; если идете вдвоем или втроем - отнюдь не разговаривать и не шептаться. Треснет сучок под ногой охот­ника - не беда, но если медведь услышит разговор, шепот, а тем более запах охотника, то тут уже мешкать нечего и надобно быть готовым на бой, ибо он тотчас узнает человека, в каком бы он положении ни был; тогда, если в меру, лучше стрелять, потому что медведь, встав на дыбы, заревев и завидев охотника, обыкновенно убегает, и тогда все ваши старания будут напрасны. Когда же скрадешь медведя, который ходит не останавливаясь или неловко стоит к выстрелу, тогда лучше нарочно кашлянуть, свистнуть или чем-нибудь посильнее стукнуть, отчего он тотчас начнет озираться, но, завидев охотника, станет на дыбы, поворотясь грудью к стрелку, которому в это время представится удоб­ный случай нанести ему смертельную рану. Промышленники признают за самое лучшее стрелять медведя немножко наискось или, как они говорят, на перекосых, то есть так, чтобы пуля уда­рила в пах по кишкам и вышла в грудь, под лопаткой другого бока. После такой раны он обыкновенно тотчас падает. Зверов­щики говорят, что перекосая пуля сбуровит всю внутренность. Или же надо стрелять в бок по сердцу, именно бить немножко сзади передней ноги, под лопатку, в то самое место, где у медведя бы­вает вытерта шерсть от ходьбы локтем передней ноги. Чтобы стрелять в голову, в лоб или в ухо, нужно иметь твердую руку, спокойствие духа и хорошо пристрелянное ружье. Выстрел в ногу, по кишкам и вообще в неубойное место только раздражает мед­ведя, и в таком случае уж лучше сделать промах.

Охота на медведя
Охота на медведя

Многие жестоко ошибаются, думая, что медведь неповоротлив и не быстр на бегу. Кто их стреливал не один раз, тот, конечно, хорошо знает его моментальные движения и быстроту бега, и эти-то качества при его страшной силе делают из него опасного врага, почему не всякий решается охотиться за медведем, предостав­ляя славу более храбрым промышленникам. Рассказывают, что часто медведь при неверном выстреле с окончанием его звука является уже у ног изумленного охотника. Я этому совершен­но верю, потому что видел своими глазами легкость и быстроту его движений, которые действительно достойны удивления. Вот что рассказывал мне один известный сибирский охотник: «Од­нажды я скрадывал козу, которая ходила с двумя анжигАнами (дикими козлятами) по лесистой маре. Я тихонько, шаг за шагом подвигался к ней все ближе и ближе, наконец подобрался в настоя­щую меру и хотел уже выстрелить, как вдруг около меня, сбоку, что-то затрещало. Я оглянулся и увидал огромного медведя, ко­торый, не замечая меня, по-видимому, в свою очередь скрадывал ту же козулю с молодыми козлятами. Впереди меня и медведя ле­жала большая упавшая лиственница, под гору вершиной, а комлем с огромными вырванными из земли корнями прямо на меня. Я думал, что медведь непременно пойдет к вершине этого дере­ва, чтобы из-за сучьев ловчее приготовиться к внезапному напа­дению, и тотчас тихонько сам подскочил к комлю валежины, имея намерение, как только он подойдет к лиственнице и остановится или тихонько через нее станет перебираться, так я его и стрелю, как говорят промышленники. Медведь, устремив глаза и уши на козлят, заранее пожирая их блестящими, карими, страшными глазами, потихоньку подбирался к вершине все ближе и ближе, так тихо, так осторожно, что уже видя всю его фигуру, находясь от него не далее 25 сажен, как бы не замечал его присут­ствия. До козлят было не более десяти сажен, а коза ходила не­сколько далее и совершенно не слыхала присутствия двух су­ществ, совершенно разных по созданию, но с одним и тем же желанием, потому что было довольно ветрено, лес скрипел и шумел вершинами. Сердце мое билось сильнее обыкновен­ного, лицо горело... Медведь, подойдя к самой вершине валежины, приостановился и сквозь сучья смотрел на при­ближающихся козлят к той же лиственнице. Запасный револь­вер и охотничий нож были у меня наготове, я уже прицелился и хотел только спустить курок, как вдруг медведь в мгновение ока, как кошка, перескочил через вершину валежины, не задев ни за один сучок, не стукнув и не треснув ничем решительно, сделал несколько прыжков и схватил одного козленка, другой бросился к матери, которая, совершенно не ожидая нападения, растерялась и прыгала на одном месте. Признаюсь, я, не ожидая такой штуки со стороны медведя, немного оробел, но скоро со­брался с духом и выстрелил медведю в зад. Он, как резиновый мячик, привскочил на месте аршина на полтора кверху, потом сделал несколько прыжков ко мне и упал в судорогах, не добежав до меня каких-нибудь пяти сажен. Все это он сделал так скоро и проворно, что я, испугавшись, едва только успел схватить ре­вольвер и невольно посадил ему другую пулю в шею»...

В Забайкалье большая часть медведей добывается позднею осенью и зимою из берлог. Промышленник, найдя берлогу, что большею частию бывает случайно, при охоте за другими зверями, преимущественно в белковьё, или услышав от других людей, конечно не охотников, что в таком-то месте лежит зверь, сзывает товарищей зверовщиков и обыкновенно втроем или вчетвером отправляются на медвежий промысел. Сборы на эту охоту производятся тихо, секретно, не объясняя обстоятельств не только другим промышленникам, но даже и своим домаш­ним, в особенности женскому полу. Промышленники дают друг другу клятву в том, чтобы в случае опасности не выдавать и до последней капли крови защищать друг друга. Если сборы проис­ходят в селении, то накануне зверовщики всегда ходят в баню - по суеверному обычаю, заведенному издревле их предками; тут скрывается то поверье, что промышленник, омывшийся от плотских грехов и как бы приготовившийся к смерти, идя на битву с опасным врагом, скорее допускается богом на легкое, счастливое и безопасное убиение страшного зверя. И действи­тельно, это обстоятельство имеет огромное влияние на дух здешних промышленников. Исполнив его, они идут на медведя с большею уверенностию и храбростию, не думают об опасно­сти и тем, конечно, много выигрывают. В противном случае зверовщиков угрызает совесть за неисполнение обряда, и, постоян­но думая об этом, они теряют удобные минуты при самой охо­те, действуют вяло, без уверенности в победе и потому, конечно, скорее подвергаются несчастиям. Как во время войны довольно явиться перед фронтом какому-нибудь известному полководцу, которого любит, уважает и на которого надеется войско, чтобы одержать победу, так в артели зверовщиков довольно присут­ствовать известному, удалому, опытному промышленнику, чтобы убить медведя, как теленка!.. Собравшись совсем, промышлен­ники прощаются друг с другом, кланяются на все четыре стороны и отправляются к самой берлоге пешком тихонько, молча - словом, с великой осторожностию, чтобы не испугать медведя и не выгнать его из берлоги раньше времени. Подойдя к ней вплоть, более опытный и надежный охотник тотчас бросает винтовку на сошки, перед самым лазом в берлогу, взводит курок и дожидает зверя; между тем другие здоровые промышленики подходят к самому челу (лазу) и затыкают в него накрест крепкие, заостренные колья, называемые заломами, имея наготове вин­товки и холодное оружие, как-то: топоры, охотничьи ножи и рогатины. Разломав чело берлоги, промышленники начинают дразнить медведя, чтобы он полез из нее, а сами между тем креп­ко держат заломы и не пускают медведя выскочить вдруг из бер­логи. Самое это действие и называют здесь заламывать медведя. Лишь только последний покажет голову или грудь в челе берло­ги, как стрелки, избрав удобную минуту, стреляют медведя из винтовок, преимущественно в голову. Заломы нужно держать как можно крепче, потому что освирепевший медведь, хватая их зубами и лапами, старается удернуть к себе в берлогу, но ни­когда не выталкивает их вон. Стрелять его в это время довольно трудно, нужно быть хорошим стрелком, чтобы уловить удобную минуту и не промахнуться, ибо медведь так быстро поворачива­ется в берлоге и так моментально выставляет свою голову в чело ее, что здешние промышленники особо даже выражаются по это­му случаю; именно они говорят, что медведь так быстро пока­зывает свою морду в чело, «что не успеешь наладиться, чтобы его изловить; высунет свою страшную головизну да и опять туда удернет, словно огня усекет, проклятый, а ревет при этом, черная немочь, так, что волоса подымаются; по коже знобит, лытки трясутся, - адоли гром грымит индо лес ревет»!!.

Да не подумают многие, что эта охота очень легка и безопасна, что, дескать, заломят медведя в берлоге, как в клетке, и бьют его, как теленка в хлеве. Нет, кто бывал на этой охоте, тот с этим не согласится: часто случается, что медведь, услыша прибли­жение охотников, не допустит их еще до берлоги, как выскочит и нападает на них врасплох, в чаще леса, где иногда, по колено в снегу, с трудом только можно пробираться, не то что драться с медведем. Кроме того, если у берлоги худое небо, то мед­ведь в таком случае вместо чела проламывает крышу своего жилища и выскакивает неожиданно с той стороны, с которой его совсем не ожидают. Наконец, сибирские винтовки не то что штуцера известных мастеров, - они часто осекаются и потому не всегда выручают из беды промышленников. Да и вообще мало ли бывает неудач при такой охоте!..

Бульдогов, которые так хороши при медвежьей охоте в Рос­сии, здесь тоже нет; в Забайкалье их заменяют простые сибир­ские собаки, которые, впрочем, ходят иногда за медведем не хуже прославленных бульдогов. Здесь достоинство хорошей медвежьей собаки заключается в том, чтобы она при встрече с медведем, хватая его за зад, и именно за детородные части, не допускала зверя до хозяина, а напротив, останавливая его, давала бы удобные случаи на верный выстрел. При охоте на мед­ведей в берлогах здесь редко берут с собой собак, боясь, чтобы они при подходе к берлоге не испугали зверя своим лаем и тем не выгнали бы его из берлоги раньше времени.

Подойдя к берлоге, промышленники главное внимание обра­щают на ее прочность и местные условия, чтобы удобнее распо­ложиться к нападению. Если заметят, что берлога сделана с по­верхности земли и небо ее не надежно, принимают особые меры: становятся особые люди с другой стороны берлоги с винтовками и холодным оружием или сверху берлоги наклады­вают особо хорошо приготовленную сеть, связанную из толстых бечевок, которую и называют путо; это последнее - самая лучшая предосторожность, ибо медведь, выскочив из берлоги, тотчас запутывается в путе, так что его можно убить тогда палками. Ячеи сети вяжутся не менее четверти в квадрате. Жаль только, что не все сибирские промышленники знакомы с этим путом. Вот случай, который отчасти характеризует эту охоту. Однажды четверо промышленников отправились на медведя, ко­торый лежал в берлоге в страшной чаще леса. Дело было перед рождеством, следовательно, уже в то время, когда можно было надеяться, что медведь облежался и не выскочит раньше време­ни. Промышленники, вооружившись как следует, взяли с собой и путо, которое нес один из них, поздоровее, на плече. Промыш­ленники тихо и молча подходили уже к берлоге, продираясь сквозь густую чащу мелкой поросли, путались, запинались и то­нули в снегу почти на каждом шагу. Охотник с путом шел тре­тьим в затылок. Как вдруг они услышали впереди себя по тому направлению, где должна была быть берлога, знакомый лай своих собак, которые оторвались от привязей и бросились вперед их к берлоге, выпугнули зверя и погнали его как раз на подхо­дящих промышленников. Медведь, преследуемый собаками, про­бежал двух передовых охотников и напал на третьего, с путом. Суматоха поднялась страшная: испугавшись такого неожидан­ного случая, охотники торопились помочь атакованному товари­щу, но, путаясь в чаще, падали и не могли владеть оружием, между тем как медведь ломал чащу, как солому, смял уже не­счастного под себя, и бог знает, чем бы это все кончилось, если бы одна из собак не схватила медведя за зад, отчего зверь бросил промышленника и стал ловить верткую собаку. Не оробевшие до трусости охотники воспользовались этим случаем, по рас­чищенному медведем месту подскочили к смятому товарищу, тот­час вытащили его из снега, сдернули с него путо, и лишь только медведь подбежал снова к ним, они бросили на него путо; зверь стал было его рвать, но запутался лапами и собрал на себя всю сеть, так что ободренные охотники, уже смеясь, убили медведя дубинами и потом едва вытащили из пута. Несчастный промыш­ленник не получил ни одной царапины и не раз говорил задушев­ное спасибо подоспевшему вовремя своему верному Кучумке (собаке).

Крепость берлоги играет важную роль в этой охоте, потому что промышленники, сосредоточивая нападения с одной части берлоги, действуют все вместе, не боясь появления опасного вра­га с тылу. Самое выгодное, если берлога сделана под большими камнями или плитами, а самое худшее - с поверхности земли, в глухой чаще леса, из хвороста, мха и разного лесного хлама. В последнем случае сеть или путо почти необходимы.

Большую часть медведей при этой охоте убивают в самой бер­логе, не допуская зверя выбраться на поверхность, почему и не­обходимо одному из промышленников залезть в самую берлогу, чтобы вытащить медведя. Это обыкновенно делается так: кто-нибудь из охотников, видя явную смерть зверя, залезает через чело в берлогу и надевает медведю на шею петлю, называемую здесь удавкой, и подает конец веревки другим промышленникам, находящимся вне берлоги, которые с помощью веревки вытаски­вают зверя. Конечно, это бывает в таком случае, если берлога была сделана так, что в нее нельзя попасть сверху, то есть разло­мать небо, так, например, если она сделана под огромным кам­нем, под плитой, в утесе и проч. Медведя из берлоги нужно та­щить по шерсти, за шею, головой вперед; иначе, или против шерсти, за задние ноги вытащить трудно. Но при этом обстоя­тельстве нужно быть осторожным и осмотрительным, надо убе­диться в действительной смерти зверя, мало этого - необходимо удостовериться, один ли зверь лежал в берлоге. Не лежала ли матка с детьми и пестуном? Часто случалось, что промышленник, забравшись в берлогу по смерти медведицы, попадал там на пес­туна и на детей. А человеку в берлоге с медведем возня плохая... Хотя здешние промышленники и имеют ту предосторожность, что залезают в берлогу с ножом в руках и привязывают к себе за ногу веревку, за которую при малейшей опасности товарищи могут его вытащить, но это не предупреждение опасности, тем более что пестун по смерти медведицы обыкновенно в берлоге таится так, что с трудом узнают его присутствие посредством жердей, которыми толкают в берлогу по всем направлениям, или тем, что зажигают лучину или бересту, навязанную на палку, и осматривают берлогу. Иногда пестуны так таятся, что переносят сильные тычки от жердей, не издавая никакого звука и ни ма­лейшего движения, равно как и медвежата. Самое лучшее - за­пускать в берлогу собаку, которая тотчас покажет истину: один медведь лежал в берлоге или матка с детьми и пестуном?..

Конечно, я сказал только главное об этой охоте, но о многих тонкостях и особых приемах, в особенности о некоторых суевер­ных обычаях, исполняемых здешними промышленниками, умол­чал, боясь надоесть читателю излишнею подробностию, не имею­щею особенной важности в существе дела.

Некоторые ясачные тунгусы и русские удальцы-промышленники добывают медведей из берлог и в одиночку. Охота произ­водится таким образом: зверовщик, узнав где-либо берлогу, ни­кому не говоря, отправляется один с хорошей собакой. Отыски­вает берлогу, тихонько подкрадывается к ней, вооруженный вин­товкой, ножом и небольшой рогатиной; приученная медвежья собака - неотлучный, верный его товарищ. Промышленник раз­ламывает чело берлоги и тотчас заталкивает в него сучковатую коряжину, то есть отрубленный комелек от небольшой березы с сучками и корнями, а сам начинает дразнить медведя, который, рассердясь, старается утащить к себе в берлогу всунутую в чело рогулину, которая, задевая сучками и корнями за края обмерз­лого лаза, не может проскочить в берлогу; в это время промыш­ленник ловит удобную минуту и стреляет медведя в голову. Если же медведь выскочит из берлоги через небо или не допустит охотника к лазу и вылезет раньше, то собака тотчас хватает мед­ведя за детородные части и дает случай промышленнику поса­дить меткую пулю в медведя. Если не удастся свалить его с одно­го раза, то зверовщик принимает медведя на рогатину или под­бегает к нему, падает перед ним навзничь, и лишь только медведь облапит промышленника, как тот мгновенно распарывает брюхо зверю и кладет его на месте. Иные же, отчаянные, храбрые до дерзости, промышленники, найдя первого медведя, нарочно вы­пугивают его из берлоги, а сами скрываются. Медведь, выгнан­ный из своего жилища, никогда не ляжет опять в свою берлогу, а отыскивает себе другую и, между тем, ходя по лесу, зная все места, где ложатся медведи, открывает неустрашимому промыш­леннику другие берлоги, в которых лежат звери. Поэтому охот­ник спустя несколько дней после изгнания медведя отправляет­ся его следом и находит другие берлоги, не упустив из виду и того медведя, который открыл ему своих собратов. Я знал одно­го зверовщика, уже бывшего с лишком 80 лет, перекрещенного тургуса, который насчитывал с лишком шестьдесят медведей, убитых им на своем веку. Старик был еще бодр и крепок; он не мог равнодушно слышать слова «медведь», а рассказывая свои действительно достойные удивления подвиги, приходил в энту­зиазм и нередко плакал, как ребенок, если видел, что промыш­ленники собираются на медведя и не приглашают его с собою. «Если бы я хорошо видел, то еще бы не отстал от вас, ребята!» - говаривал он. Но мало нынче и в Сибири таких молодцов, про них уже больше гласит предание. Я рассказал здесь только главную сущность и этой охоты, не вмешиваясь в подробности и тонкости этого дела, известные только специалистам медвежь­ей охоты; будучи знаком с некоторыми из них, я все-таки не стану говорить о них, потому что нам с вами, читатель, вероятно, не придется ходить в одиночку на медведя в берлоге!..

Орочоны, о которых я уже упоминал выше, живя постоянно в лесу и, следовательно, чаще других промышленников встре­чаясь с медведями, бьют их весьма просто, тоже в одиночку. Оро­чон, собравшись на медведя в берлоге или встретившись с ним в лесу нечаянно, старается раздразнить его до того, чтобы зверь вышел на поединок. Если медведь, раздраженный охотником, бросится на него, чтобы изломать его в своих лапах, то орочон тотчас прячется за какое-нибудь толстое дерево и, вертясь за ним, дождется того, что зверь схватит ртом за руку охотника, подставляемую им нарочно и в которой держится железная распорка. Она очень походит на обыкновенный якорь-кошку, с той только разницею, что лапы ее почти прямые и имеют зазуб­рины. Рукоятка распорки делается из крепкого дерева такой длины, чтобы ее можно было удобно держать рукою, то есть она не делается длиннее шести вершков, а самая распорка в попереч­нике (в длину двух лап) не более 5 вершков. Конечно, распорка делается так прочно, чтобы она не могла сломаться от медвежь­их зубов. Весь инструмент весит не свыше трех фунтов. К концу рукоятки привязывается крепкий кукуИный* ремень; охотник бе­рет в руку (за рукоять) распорку и обертывает этим ремнем руку так, чтобы распорка только не могла выпасть; на самую распорку надевает какой-нибудь старый рукав и надвигает его по ней до самого рукава надетой одежды охотника. Это делает­ся для того, чтобы не было видно распорки, а медведь, хватая за ложный рукав, в котором скрыта распорка, думает, что он схва­тывает охотника за руку. Между тем орочон, всунув распорку в пасть медведю, тотчас выдергивает руку и подхватывает зверя на пальму (это орочонское название рогатины, то есть ножа вершков шести длиною, крепко насаженного на черен длиною четвертей 7 или 8) или на ножик и докалывает зверя, как телен­ка, потому что медведь, схватив распорку ртом и размозжив себе пасть, всегда старается ее вытолкнуть лапами, сердится, но тем сильнее наносит себе страшные раны во рту, и в этом случае мало обращает внимания на охотника, который, пользуясь этим, орудует с медведем своей пальмой или ножом, нанося ему смер­тельные раны. Распорка эта носится некоторыми орочонами постоянно за поясом, с надвижным фальшивым рукавом и в слу­чае надобности проворно исполняет свое назначение в руках сибирских немвродов. Главное в этой охоте - заставить медведя выйти на поединок и не упустить удобной минуты втолкнуть распорку в медвежью пасть. Но все это хорошо толковать сидя дома в кабинете, а не в лесу с медведем. Нельзя не удивляться смелости, навыку и проворству охотников, которые пускаются на такие проделки!.. Еще замечательнее, что некоторые промыш­ленники из орочон не употребляют и распорки, а ходят на мед­ведей с одной пальмой без всякой боязни и, убив на своем веку несколько десятков медведей, доживают до глубокой старости, не имея ни одной царапины от медвежьих когтей!.. Не думайте, чтобы орочонская пальма была такая же озойная (большая), как рогатина, употребляемая в России при медвежьей и кабаньей охоте. Нет! Пальма - это, как я уже сказал выше, нож, насажен­ный на палку, которая для большей прочности обвивается плот­но вареной берестой; она не имеет под ножом крестообразной поперечины, как рогатина, и весит не более 4 или 5 фунтов, тогда как мне случалось видеть в России медвежьи рогатины аршина в четыре длиною и до 30 фунтов весом. Не могу не упомянуть при этом, что орочоны так ловко действуют пальмой, что, срубив ею небольшое деревцо с одного раза, успевают перерубить его пополам во время падения, не допустив коснуться земли. Кроме того, пальма у них заменяет топор в домашнем обиходе.

* Кукуиный, то есть ремень из шеи дикого козла (гурана) или изюбра, чрезвычайно прочный и мягкий.

Вот все более известные способы истребления медведей, упо­требляемые в Забайкалье.

Здесь при медвежьей охоте собак берут только на случай и спускают их тогда, когда первая попытка неудачна, т. е. когда раненый медведь бросится на охотников или станет сам спасать­ся бегством; тогда необходима хорошая собака, чтобы не до­пустить медведя уйти. Но при одиночной охоте в лесу, где больше доводится случаев нечаянно встречаться с медведем, хорошая собака никогда не лишняя, напротив - скорее необходима.

Самые лучшие медвежьи шкуры здесь продают не дороже 12 и много по 15 руб. сер., а обыкновенная цена им от 5 до 8 руб­лей. Сало медвежье продается от 2 до 5 рублей сереб. пуд, жир этот очень бел, он никогда не горкнет и не твердеет, если только держать его в закрытом сосуде. Мясо их едят в Забайкалье толь­ко инородцы и некоторые гастрономы благородного сословия. Русские простолюдины в пищу его не употребляют. Но если орочон убьет медведя, это для него большой праздник. Кроме различных суеверных обрядов, которые совершаются не только дома, в юрте, но и на месте смерти зверя, тотчас после последне­го вздоха, орочон приглашает своих знакомых и родных, стоя­щих юртами где-нибудь неподалеку в лесу, откушать лакомого блюда, и они едят медвежье мясо до последней возможности, то есть до тех пор, пока животы их не раздуются и кушавшие тут же около котла не упадут навзничь или на спину и заснут мерт­вецким сном. Действительно, нельзя не удивляться, что орочоны в состоянии переносить страшный голод и в случае добычливой охоты жрать, в полном смысле этого слова, так, что нужно хо­роших трех едоков против одного плюгавого орочона. Во время весны, когда загрубеет снег и орочону трудно изоблавить какого-нибудь зверя или по неимению огнестрельных припасов, что часто с ними случается, орочоны целыми семьями голодают не­дели по две, пропитываясь одной сосновой корой и различными гнилушками, как-то: чагой или шультОй*, варя их в воде; они до­ходят до того, что едва бывают в состоянии убить домашнего оленя - в случае самой крайности, чтобы не умереть голодной смертию. Орочоны говорят, что жирная медвежина чрезвычайно дородна для них, потому что имеет особенное свойство позывать человека на сон и согревает в холодное время; они уверяют, что, наевшись медвежины, ни в какую стужу не околеешь, то есть не озябнешь, и будто никакое другое мясо с ней в этом случае срав­ниться не может.

* Чага - это не что иное, как натеки на старых, высохших, полу­сгнивших березах, а шульта добывается из такой же березы, но не сна­ружи, а изнутри, около сердцевины. Не зная хорошенько, в чем дело, я попросил однажды бедную старуху, чтобы она объяснила мне, что такое шульта и что такое чага, ибо здешние бедные жители тоже употребляют их в пищу; старуха, не умея объяснить, в чем дело, сказала так: «Ну и пиши так, что шульта, мол, гнилые березовые палки, добытые из нутра березы на корню; их сваришь, так вода будет красная, которую мы, бедные, и ду­дим вместо кирпичного чая, а чага - березовые натеки, сваришь, - так будет вода желтая, от этой шибко сердце давит, она хуже шульты; вот и все, так и пиши - поймут».

Здесь медвежий жир употребляют от многих болезней, как наружных, так и внутренних. Особенно он хорош в грудных бо­лезнях. Я лично видел примеры выздоровления людей, сильно страдающих этими болезнями. Им хорошо мазать лошадиные садна; где бы они ни были, они скоро заживают и покрываются шерстью. Словом, медвежина в народном употреблении слывет как средство оживляющее, обновляющее, возрождающее и, на­конец, как сила чарующая в прекрасном поле простого народа. В последнем случае в особенности отличается медвежий корень, о котором я упомянул выше: он употребляется у здешних во­локит как средство присушивать тех прекрасных особ, которые, не внемля обыкновенным, избитым ласкам простолюдина, дер­жат себя покрепче других и не соглашаются на их любезности. Вот тут-то волокиты и прибегают к различным чарующим силам, и, между прочим, к медвежьему корню, который, по народному говору, имеет особенную магическую силу. Корни эти всегда во­дятся у деревенских знахарок и знахарей, за них они платят довольно дорого промышленникам, которые их находят в лесу, и еще дороже берут с любителей прекрасного пола. Здесь рас­сказывают пропасть легенд относительно чарующей силы этого корня. Не нахожу возможности познакомить читателя печатно хотя с некоторыми, более занимательными и интересными. Так, например, если брачная чета живет между собою худо и не имеет детей, то знахари по просьбе той или другой половины или близ­ких родственников прибегают обыкновенно к этому корню и дают его с различными суеверными обрядами в пище, питье или дру­гим каким-нибудь образом, но так, чтобы об этом не знало то лицо, к которому это прямо относится, - и странное дело, а го­ворят, что этим помогают многим «и любовь и совет держать, и детей наживать». Еще забавнее говорит народное предание, что будто эту силу чаровать узнал нечаянно один промышленник, который во время медвежьей гоньбы скрадывал медведя. Вот что говорит легенда. Охотник заметил, что медведица при всем любезном заискивании самца никак не соглашалась на его ласки. Тогда медведь убежал от дражайшей половины на увал, порыл землю и прибежал назад с каким-то корешком, который он, по­кушав сам, дал отведать и медведице. Та попробовала и вскоре отдалась вполне медведю. Охотник все видел; убил медведя, сбе­гал на увал, отыскал этот корень и отправился домой. Приехав в деревню, он, никому не говоря, пошел с этим корешком на вечерку*, чтобы испытать самому его действие, и заметил чудеса его чарующей силы; на другой день охотник отправился на ка­кую-то свадьбу и удивился еще более... Вскоре этот промышлен­ник прослыл по всему околодку за знахаря по делам любовным, стал ездить по свадьбам в дружках** и делал чудеса...

* Вечерка - это собрание девушек и молодых ребят в каком-либо доме вечером, где поются плясовые песни, женихи высматривают невест и кажут себя, происходят различные любовные интриги и проч. и проч.
** Дружка - это человек-знахарь, без которого здесь не играется ни одна простонародная свадьба. Он первый везде на свадьбе, ему пер­вый кусок, первая чарка. Обязанности его чрезвычайно разнообразны.

Медвежья жёлчь играет важную роль в народной медицине, особенно дорожат ею сибирские туземцы. Между тунгусскими ламами, братскими баретчинами и вообще монгольскими шама­нами (колдунами) она ценится довольно дорого. Я видел при­меры этой торговли на таежном золотом промысле (Урюмском): купец Першин взял из первых рук, от орочон, несколько желчей по рублю за штуку и просил их принести еще. Хитрые туземцы смекнули торговлю и во второй раз продали тому же купцу две желчи по 5 руб. каждую, а в третий раз одну за 7 рублей. Такое повышение цены меня крайне заинтересовало; я спросил Першина, для чего он берет медвежьи желчи по такой дорогой цене? Купец усмехнулся и сказал мне по секрету, что «орочоны еще дураки, ибо если бы они знали суть, то взяли бы с меня не по 7, а по 15 руб. за каждую, и я бы дал им эту цену, потому что это снадобье имеет большой поход в орде; там мунгалы дают за каждую желчь по быку, а за желчь от медведицы - по два».

Я стал приставать к Першину, чтобы он открыл тайну, но добиться от него ничего не мог. Он только и сказал мне, что в молодости сам хворал сильно (но чем - не сообщил) и благода­ря этой желчи, которую принимал по каплям в водке и натирал­ся этим же в бане, поправился и стал здоровым человеком.

Странное дело, а Першин, покупая желчи и разводя их по­немногу в воде и вертя жидкость пальцем, как-то узнавал, кото­рая желчь от самца, которая от самки, и так, что плутоватые орочоны надуть его не могли, а только удивились его способнос­ти распознавать истину.

Знаю один пример такого сорта: бывший мой денщик Михайло Кузнецов одно время сильно и долго хворал, не мог ниче­го есть и страдал сильной бессонницей; ужасно ослаб и упал духом. Наши эскулапы, давая ему рвотное, слабительное и другие мерзости, не помогли. Хворость продолжалась с большим ожесто­чением. Ему посоветовали пить медвежью желчь, что он и сде­лал, принимая ее по 20 капель в день в продолжение двух недель, после чего он скоро поправился, так что сделался полным, креп­ким, стал есть за двоих, а об бессоннице и слабости уже не го­ворил - словом, переродился в здорового человека.

Однажды глубокой осенью, уже по снегу, я нашел в лесу до половины съеденного медведя, около которого, кроме волчьих следов, никаких других не было. Надо полагать, что медведь был растерзан волками живой, ибо около трупа место было из­бито, истоптано медвежьими и волчьими следами и видна была кровь, медвежья и волчья шерсть; кроме того, попадались карчи и камни, которые, по-видимому, лежали не на своих местах и, вероятно, служили медведю при обороне; они тоже были окро­вавлены и исцарапаны когтями. Промышленники утверждают, что медведи, преследуемые волками, не имея возможности спас­тись от них, силою заскакивают на поленницы дров или на заро­ды (стога) сена, оставленные или в лесу, или около - в логах окрестными жителями, и защищаются поленьями до последней возможности.

Считаю излишним говорить о том, что медведь чрезвычайно крепок на раны и умеет постоять за себя, если они не смертель­ны. Сила челюстей его удивительна: зубами он дробит огромные кости, перекусывает толстые березовые бастрыги, а лапами бьет так сильно, что с одного удара убивает до смерти человека и роняет лошадь на землю. Сила его замечательна: он, стоя на ды­бах, легко держит в передних лапах больших быков и лошадей и даже перетаскивает их с одного места на другое. Когтями он царапает, или, лучше сказать, дерет, жестоко, ими он отворачи­вает целые глыбы земли, когда сердится или приготовляет себе берлогу.

Медвежьи кости чрезвычайно крепки и толсты, но хрупки. Малосильные винтовки их пробить не могут, и пули их, пробив кожу и встретя кости зверя, делаются плюшками, не принося особенного вреда медведю. Сибирские промышленники для стрельбы не только медведей, но и вообще всех крупных зверей употребляют на пули самый грубый, самый жесткий свинец. Это потому, что мягкий свинец не пробивает толстых костей зверя, а садится и останавливается у кости, так что и большие пули сплюскиваются в блин. Орочоны же, кроме этой предосторож­ности, употребляют еще другую: они такие пули заранее нама­зывают протухлым квашеным жиром. Зверь, раненный такой пулей, далеко не уйдет, ибо рана его скоро загноится и не даст ему хода. Такие ядовитые пули называются зверовыми или квашеными. Надо заметить, что все мясо, почерневшее около такой раны, у добытого зверя вырезывается и бросается или сжигается, чтобы его не съели собаки. Для квашения употреб­ляется жир преимущественно сохатиный; изюбриный для этого не годен - он слишком черств. Проквашенный жир коптится в дыму, а пули надкусываются зубами, чтобы получили шерохо­ватую поверхность, тогда уже кладутся в кабтургу с проквашен­ным жиром и употребляются в случае надобности. Из крепких, надежных винтовок на близком расстоянии сибиряки стреляют крупных зверей двумя пулями, заряжая пулю на пулю, при уси­ленном заряде пороха, но с коническими пулями этого делать нельзя. Здесь много убивают медведей со старыми, заросшими пулями и железными частями от холодного оружия. Однажды убили медведя, у которого нашли на лопатках три заросшие пули, а на лбу под кожей - целое перо от орочонской пальмы. Таких медведей с явными знаками выдержанной борьбы с че­ловеком здесь называют людоедами. Замечено, что те медведи, которые хоть раз отведали людского мяса и выдержали победу над человеком, чрезвычайно опасны: они наглы, небоязливы и сами нападают на людей.

Странно, что в Забайкалье почти не существует поверья, столь известного в России, что сороковой медведь роковой и самый опасный для охотника. Я не слыхал здесь ни от одного промышленника-инородца, кроме некоторых русских зверовщиков, что­бы они боялись сорокового медведя...

Уверенность в себе, в победу над врагом, как я сказал выше, играет чрезвычайно важную роль в зверином промысле. Вот по­чему здешние истые охотники до медведей с такою же обычною легкостию бьют и сорокового медведя, как предыдущих, тогда как в России многие зверовщики, дойдя до сорокового, остав­ляют совсем медвежий промысел, весят ружье на спичку и из панического страха боятся даже ходить в лес, чтобы случайно не встретиться с сороковым, а некоторые, посмелее, отправив­шись на него, или платятся жизнью, или от него не дешево от­делываются. В самом деле, здесь исковерканных и обезображен­ных медведями охотников чрезвычайно мало сравнительно с чис­лом убиваемых медведей. Тут несчастия этого рода бывают пре­имущественно от случайных, совершенно неожиданных встреч с медведями не приготовившихся к тому охотников, которые от панического страха теряются и потому попадают в лапы зверю. С отважными удальцами этого не бывает, они всегда на­ходчивы и, воспользовавшись каким-нибудь счастливым случаем, преловко отделываются от нападающих медведей. Я знаю много случаев того и другого рода и прихожу к такому заключению, что лишь только человек теряется, то более или менее нелегко разделывается с медведем; если же он находчив, смел, даже не имея при себе никакого оружия, то легко надувает медведя и невредимо возвращается домой.

Вот факты-примеры, которые докажут читателю то и другое. Старик тунгус Гаученов, известный промышленник в свое время между нетрусоватыми зверовщиками, наткнулся однажды позд­нею осенью в вершине речки ТапакИ Нерчинского горного окру­га на шатуна (медведя), который тотчас бросился на него; тун­гус сначала не оробел и успел бросить винтовку на сошки, чтобы всадить меткую пулю в зверя, но когда медведь, не добежав до него двух или трех сажен, вдруг встал на дыбы, заревел, рас­крыл огромную пасть, выставил свои страшные белые зубы, вы­пустил ужасные кривые когтищи, которые, болтаясь на перед­них лапах и ударяясь друг о друга, как кастаньеты, забили пред­смертную исповедь, то Гаученов, как он говорил мне сам, ни­когда не слыхав такой балалайки, вдруг до того испугался, что у него выпала из рук винтовка и он не успел выстрелить, как медведь оседлал его. Но тут старик, почувствовав на себе зверя, по его выражению, очкнулся, быстро схватился с медведем в охапку, левой рукой крепко уцепился за правое ухо медведя из-под правой его ламы и, вспомнив свою молодость, так мотырнул его на сторону, ударив его в это время под ножку, что зверь сел было на зад, но скоро опять поправился и снова встал на дыбы; тогда Гаученов, держась все-таки за ухо медведя, успел выдер­нуть правой рукой нож из-за пояса и распороть косматому бор­цу брюхо. Медведь повалился вместе с победителем, но в это время правая рука последнего как-то попала в пасть умирающе­му зверю, который в предсмертных судорогах успел измять ее зубами до локтя, так что впоследствии тунгус, выздоровев, худо владел ею и при каждом неловком ее обращении постоянно ру­гал проклятого медведя.

Мещанин Тимофей Вагин в окрестностях Култуминского руд­ника летом в 184... году тоже сошелся с медведем так близко, будучи на козьей охоте, что зверь неожиданно вышиб у него лапой из рук винтовку, но Вагин, обладая страшной физической силой, не оробел, тоже схватился с медведем в охапку и, избрав удобный случай, так мотнул зверя под ножку под гору, что тот упал и покатился было клубком, потом соскочил на ноги и по­бежал без оглядки наутек. Но геркулес Вагин успех схватить винтовку и выстрелил по зверю вдогонку, переломил ему позво­ночный столб и убил наповал.

После этого случая народ, узнав от бывших с Вагиным на промысле товарищей про случившееся, тотчас прозвал его самого Топтыгиным, так что мальчишки, нередко целой вереницей бе­гая за Вагиным, не давали ему покоя.

В окрестностях Бальджиканского казачьего караула, на ки­тайской границе, в юго-западной части Забайкалья, промышлен­ники Петр Шиломенцев, Лукьян Мусорин и кто-то третий осенью в 1849 году во время белковья наткнулись нечаянно на берлогу, в которой лежал огромнейший медведь. Посоветовавшись между собою, промышленники вздумали его промышлять, но распоря­дались чрезвычайно странно и бестолково. Дело было утром. Двое из них остались неподалеку от берлоги, разложили огонь и стали приготовлять оборону - сибирские рогатины, то есть насаживать простые охотничьи ножи на длинные березовые чер­ни, а третьего отправили на табор за собаками и холодным ору­жием. Охотники не береглись - громко разговаривали, ломали сучья, бросали их в костер, огонь трещал, и дым валил клубом. Так как дело было рано осенью, то медведь лежал «не крепко»; в открытый лаз берлоги он все видел и слышал, наконец, не вы­терпев этой пытки, выскочил из берлоги и бросился прямо на отважно дерзких охотников, которые сидели в эту минуту у огня и прикрепляли ножи. От треска и шума они подняли головы и увидали бегущего к ним медведя; время было так коротко, что Л. Мусорин успел только схватить лежавшую подле винтовку и, сидя, выстрелить «беличьим» (маленьким) зарядом по зверю, Шиломенцев же мог только вскочить на ноги и, подняв руки кверху, закричать что-то вроде: «Куда ты, черная немочь, чтоб тебя язвило!» - как медведь набежал на него, сшиб с ног и хотел было утекать далее, но ловкие промышленники в испуге, совер­шенно машинально схватились с боков за медведя и, уцепившись за его длинную шерсть, совершенно бессознательно, спотыка­ясь и падая, отправились вместе с медведем, который тащил их таким образом за собою по крайней мере сажен 20; тогда только образумились промышленники, и первый Мусорин, отскочив от медведя, упал в снег, а Шиломенцева сшиб сам медведь об де­рево, забежав в густую чащу. Промышленники остались здоро­выми, но медведь от пули и кровавого поноса вследствие испуга издох на другой же день.