Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Сейчас в чате 0 человек


Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Компания ОнНет комьюникейшнс предоставляет услуги на основании лицензий, выданных Министерством информационных технологий и связи РФ: Лицензия  42215 Телематические услуги связи; Лицензия  43502 Услуги местной телефонной связи, за исключением услуг местной телефонной связи с использованием таксофонов и средств коллективного доступа. Услуги Интернет позволяют клиенту получить быстрый обмен электронными сообщениями, доступ к различным страницам или серверам сети, получить дополнительные услуги, такие как создание собственных WEB-страниц, WWW и FTP-серверов, и регулярно получать новости.Подключив услугу выделенного доступа в сеть Интернет, Вы получаете высокую скорость доступа в сеть, свободный телефон и возможность получения неограниченного количества информации, доступной в Интернете.Подключив услугу местной телефонной связи, Вы получаете доступ к высококачественной связи, обеспечивающей быстрое и свободное соединение с любыми абонентами.Наша компания предлагает Вам семизначный номер городской телефонной сети Санкт-Петербурга, быстрое подкючение к сети и оперативную техническую поддержку.Услуги виртуальных сервисов мы стараемся предоставлять на основе свободного программного обеспечения. Над улучшением функциональности СПО постоянно работает большое количество разработчиков по всему миру.Одним из плюсов такого подхода является то, что при необходимости клиент может установить аналогичный пакет локально в своем офисе и пользоваться обширным функцоналом без необходимости переучиваться.

Библиотека

 

Глеб Горышин

Летом на озере

Деревни над озером стоят поодаль одна от другой, не похожи. Пока осилишь путь из Озерной в Пялье или из Пялья в Бережно, комары тебя заедят, устанешь, и ноги намочишь, и отдохнешь в бору на скамейке-кучке, найдешь подосиновый гриб, сощипнешь земляничину на канаве, наждешься попутной машины, спугн ешь тетерку, сваришь чайку на костре, коли есть коте лок. Деревни все вышли из одного лесу, а разнятся, у каждой свой производственный профиль, свой нрав, о бычай, корень, секрет.

В Пялье сто шестьдесят дворов, а в Бережно — со рок. Но бережновские рыбаки сдают рыбы втрое против пяльинских. Бережновские деды помнят, какая рыба, когда и как ее взять, а в Пялье и дедов-то нет. Б ережновские добывают сига в открытом озере на глу бинах. А пяльинским сиг не дается. Сиг не заходит в ставные невода. В бережновской бригаде есть сейнера, а в пяльинских — мотоёлы.

В Бережно держат на каждой усадьбе не менее трех котов. Коты презрительно важны, сидят на крылечках, натопорщив усы, и щурятся от сытости.

В Пялье есть лесоучасток, гараж, мастерские, два магазина, лесничество, сельсовет, два канала — старый и новый. Через каналы - мосты на плаву. Когда проходят каналами гонки леса, буксиры и лихтера, надо мосты зачалить к берегу. Значит, есть и такая должность — чалить мосты. Поставлена будка в межканалье. Около будки хорошее место для сходки пяль­инских мужиков — посидеть, подымить. Работы в Пялье хватает всякой. Зимой здешние рыбаки становят­ ся лесорубами, тогда как бережновские снаряжают обозы, торят на озере санный путь, спускают под лед мережи.

Чистой, извечной рыбацкой породы в Пялье не отстоялось. Здесь не сеют, не пашут. От деревни до озера нет земли, чтобы ступить и не чвякнуло. Вдоль каналов стоят неширокой кулисой боры. Орлан белохвостый построит гнездо на дебелой сосне, заклохчет, зальется... Летом в Пялье съезжаются дачники: дети, пенсионеры, родня. После армии пяльинская молодежь норовит зацепиться за город. Работают на заводах, но корень не рубят, детишки и тещи у городских здоро­веют на пяльинской рыбе. Летом рыба в цене.

Бережновские не уходят в город, рыбачат деды и внуки. Дачники в Бережно не живут. Вся деревня построена кучно, фасадами к бухте, за огородами — лес. Он мелкий и волглый, не годный для заготовки.

Над лесом и озером — краснокирпичная башня, бережновский маяк. Он сложен еще в прошлом веке. Смотрителю маяка предназначен каменный дом, и каменный хлев, и погреб. Стены строений толсты, не поддаются времени, сырости и ветрам.

Бережновцы коптят сига в русских печках, на ольховом, пахучем, нещипком дыму. Белая, сдобная рыба томится в своем соку, чуть розовеет. Вкуснее сига, закопченного на ольховом жару, я не пробовал яства.

...Из пяльинских только Володя Ладьин промышляет сига. Ему выделяется мотоёла с компасом. В седьмом часу утра он швартуется к бону охотничьей базы и кличет меня:

— Хотите, пойдемте в озеро сети похожать.
Идем. В губе наросло тростников. Их стебли сочны, метелки не выкинулись еще. Бабы жнут тростники с ерпами, мужики их валят косой. Повсюду ползают, крутятся лодки. В губе работают Пялье, и Бережно, Озерная, и Гумборица, и Сонгострой.

Минуем устье губы, выходим на озерный фарватер. Бежит, блестит, рябит на солнце вода. Чем дальше от берега, тем вода темнее, чуешь ее студеность и глубину. Горизонт задернут над озером сине-лиловой дымкой. Безветренно, славно. Рулевое колесико вертит Володин товарищ, балтийский рыбак. Он приехал к Во­ лоде на отпуск. Разделся до пояса, загорает. На плече рыбака нарисован синий штурвал, почти такой же ве­личины, как и штурвал мотоёлы. Спина просторна, к талии сходит на конус. Ягодицы обтянуты брюками, полнятся икрами голенища кирзовых сапог. Моряк широко расставил и припечатал к палубе ноги. Нет изъяна в моряцком теле, оно монолитно, затылок прочен, округл. Мне вспоминается Уолт Уитмен: «Я влюблен в растущих на вольном ветру, в людей, что живут среди скота, дышат океаном или лесом, в судостроителей, в кормчих, в тех, что владеют топорами и лопатами и умеют управлять лошадьми. Я мог бы есть и пить с ними из недели в неделю всю жизнь».

Прикорнул в уголку молчаливый моторист Кеша.

Мы сидим с Володей в корме.

Протянув к нам голые пятки, лежит на носовом фальшборте рыбак голохвастовского звена Геннадий. Он читает толстый роман «Год жизни». Он потягивается, пятки его приближаются к нам.

— Тоска-а! — произносит Геннадий, зевает, ложится щекой на роман «Год жизни».

Весною, отбыв военную службу в городе Львове, возвратился в Пялье, в родительский дом, со значк ом радиста третьего класса. Во Львове жизнь была бело -розово-синего цвета, там были вишни-черешни, на к аждом углу продавалось сухое вино по дешевке, и бе ло-розовых вишенных девушек было навалом во Л ьвове. В Пялье серые избы, и серые дни, и ржавая з елень болот.

Геннадий перевертывается на спину, раскидывает руки и жалуется небу:

— Тоска-а-а...

Мы уходим все дальше в озеро, берега исчезают из глаз, остается лишь бережновский маяк, он все ниже, н иже. Будто озеро — купол, вершина земного шара, и мы карабкаемся по нему вверх на своей мотоёле. Яв ляются белые пароходы и пропадают в сине-лиловом тумане. Откуда туман? Нет туч, облаков, пароходы совсем не чадят. Туман подымается, высится, будто горные берега. Доносится с озера гул, как будто завод под водой. Там что-то урчит и лязгает, движутся механизмы.

Володя Ладьин глядит на компас и говорит моряку, что надо держать на северо-запад.

— ...Все же выдержка большая у Евгения Васильевича, — говорит мне Володя. — Когда такое дело — собаку убили, тут можно сорваться. Ленька-то Блын ский вроде парень был ничего... Я бы не знаю, что сделал, если бы у меня собаку убил... Без собаки в лесу ты идешь, ничего не видишь, не чухаешь... Да. Что значит выдержка. А если сорвался бы, и собаку теперь все равно не вернешь, и сам бы не расквитался... Для многих ведь это вообще непонятно: собака — собака и есть. Ну, убил и убил. Я тоже был одно вре­мя егерем на Кундорожи. Радикулит у меня — думала - на берегу полегчает... И базу я строил. Начальником охотинспекции тогда был Рогаль, полковник в отставке. Да он и сейчас... Вот, бывало, под осень приедет, всех охотников соберет на Кундорожи, и начинаем де­ лить ондатровые угодья. Для ондатры нет лучше места, как Ляга. Хаток настроит — деревня целая там у нее... Да вот весной-то мы с вами сети похожали, вы видели, сколь там хаток торчало, в Ляге. И подойти там удобно, и от базы недалеко. Лучшее место. Капканы поставил — и каждый день обежать их можно. Зарплата у егеря никакая, пустяк... А на ондатровых шкурках все-таки можно бы приработать... Соберемся мы это на базе, распределяем: кому на Мининское болото, кому в Чаячьи озерки, кому на Рачиху, а об Ляге речь не идет. Мне кундорожское устье отведено было... Незавидное место, но я молчу. Начальству видней. За собой Рогаль Лягу оставил. Я хотел у него спросить, какую он пенсию получает как полковник в отставке. Неужто мало ему, чтобы и на ондатре еще лучший кусок оторвать? Но промолчал. Ладно, думаю, поживем, посмотрим... Зима уже началась, а Рогаля нет и нет. Я в кундорожском устье отловил ондатру. Куничек парочку взял... Больше-то некогда было, на базе всегда народ, на подледный лов приезжают. Лосей, правда, шесть штук отстреляли, лицензии были у нас. Мясо сдали. Вечером сбегаю за губу, тетеревиную стаю выпугну из снега, сшибу косача... А в Ляге ондатровые хатки неотловленные стоят. Я никого к ним не подпускаю. Сторожу. И обидно мне: вроде бы я хозяин в лесу, егерь, и как бы сторож при господской усадьбе. И добро пропадает. Я взял и поставил капканы в Лягу, по два на каждую хатку. Попалось хорошо, я шкурки ободрал, выделал... А Рогаль и приезжает. Да... Шуметь он не стал, ничего такого. Сходил, посмотрел. Распили мы с ним еще бутылку на базе... Я ему говорю откровенно: «Вы, — говорю, — человек городской, вам это забава. А для меня — хлеб насущный. У вас пенсия военная плюс зарплата, а волка, как говорится, ноги кормят. Еще немного, — говорю, — и мех бы пропал, а я не мог допустить». Он говорит: «Ладно, я доложу областному совету общества, пусть решают...» Да. Через две недели мне присылают выписку из решения: лишить меня права охоты сроком на три года. Я хотел написать куда-ни­ будь, добиться правды, а потом — против начальства идти, как против ветру мочиться. Все на тебя же и отнесет. Рассчитался да подался обратно в рыбаки. Рыбаку свободнее, лучше. Егерь, что там ни говорите, все же холопская должность: постель приготовить, плиту стопить, на охоту проводить. После тебе за это стопоч­ку поднесут, ты должен быть благодарен... Не всякий может. Я решил, что лучше радикулит, чем это дело. Да там еще и хуже для радикулита: на болоте ночуешь, спишь на земле...

— Скоро День рыбака, — произносит Геннадий. — Напьемся-а!

Володя берет в свои руки штурвал, совершает маневр, ведет мотоёлу галсами, ищет. Возле борта вдруг пикает буёк, плавучая вешка с привязанным к ней скутом. Уже не видать бережновского маяка. Ничего видать. Только вешка в огромном озере — иголка в ст огу. Отыскалась. Кеша глушит мотор. Мотоёла дрейфует . Балтийский моряк хватается за веревку, идущую глубь от вешки к якорю. Мы тоже хватаем и тянем, если бы нам четверым потягаться за эту веревку балтийцем, то он бы, наверное, всех нас перетянул, работает, как лебедка. Зыбается мотоёла. Глубина на сорок метров...

— Давай, давай, орлы-куроеды! — покрикивает Ге ннадий.

Балтийский моряк молчит.

Володя укладывает сеть, камни-грузила, пенопласт овые поплавки, кухтыли. Он что-то рассказывает из св оей многоопытной жизни, но я не слышу, заданный т емп работы не позволяет отвлечься. Сеть движется, как лента конвейера. Сиги попадают редко, у них мал енькие обиженные рты, тела их — серебряные веретена .

— Эх! — восклицает Геннадий. — Труд сделал из обез ьяны человека. А что он делает из человека? Из

ч еловека он делает крокодила. А что крокодилу надо, что бы стать обратно человеком? Ему надо выпить. Дав ай-давай, орлы-куроеды! Потянем-потянем да бросим.

Балтийский моряк неулыбчив. Его тело слегка ороси лось потом. Оно засветилось, как обкатанный мо­р ем камушек халцедон.

Возникает из дымки сейнер, наплывает на нас. Бер ежновские рыбаки нас будто бы и не видят. У них бор та

выше, капитан в своей рубке совсем высоко. Капитан не увенчан фуражкой с золотыми колосьями, без галстука, без нейлона и без шеврона, в ватной к уртке и в кепке с пуговицей на макушке. Он небрит, краснолиц, светлоглаз. Сейнер проходит без звука, без слова, без взгляда, как «Летучий голландец»...

Балтийский моряк глядит ему вслед и молчит. Мне тять вспоминается Уолт Уитмен: «Я сказал, что душа н е больше, чем тело, и я сказал, что тело не больше, ч ем душа, и никто, даже бог, не выше, чем каждый из нас для себя...»

Где кончается тело и начинается жизнь души? Где поглощается телом?.. Прекрасное, зрелое тело мужчины

купается в солнечном свете. Оно исполняет свою изначальную функцию в мире — работу. Работают руки, плечи, лопатки, торс. Человек выбирает из озера сеть. Его тело живет. На нем выражение сча­ стья...

Сигов попадает немного, но сеть велика, и садок наполняется живым серебром. Сиги одинаковы, смирны. Они засыпают, глотнувши воздуху, и твердеют.

— Когда я в армии был, — позевывая, говорит Геннадий, — ефрейтора одного у нас укусила бешеная со
бака. Нам было задание — уничтожить всех псов в районе. Патронов выдали боекомплект. Идешь по селу,
где услышишь: пес тявкнул — ты-ды-ды-ды! Красота! Как пират все равно: идешь — от тебя все прячутся.
Сила!! А тут что? Тоска!

...Урчит, гудит и лязгает где-то на дальнем фарватере. Дымка смягчает свет полного, неукрытого солнца. Солнце севера не печет. Сети выбраны, переставлены в новое место. Созревает гроза, тянет ветром. Балтийский рыбак надевает тельняшку и куртку, становится точно таким, как Володя Ладьин: средних лет, невеликого роста мужчиной в беретке и сапогах. Он закуривает «Беломорканал» и говорит, что у них в Усть-Луге нынче весной морозом прихватило черную смородину в цвету. И не будет ягод. Красной смородине хоть бы что, а черная вся пошла пустоцветом.

Когда мужчина наденет на свое равное богу тело куртку или пиджак, в нем опадает стихийная, безотчетная гордость, он опускается до мирского. Когда же тело потрачено жизнью и щупло, пиджак или куртка — подмога мужчине...

Я философствую на глубокой озерной воде. Ее беспричинное движенье, огромность, оправданное безделье — сидение в корме и легкое колыханье располагают к философичности.

Геннадий читает роман «Год жизни». Он оборачивается к нам затуманенным взором и обещается:

— В День рыбака напьемся-а!..

 

Глеб Горышин


Библиотека