Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Сейчас в чате 1 человек


Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Компания ОнНет комьюникейшнс предоставляет услуги на основании лицензий, выданных Министерством информационных технологий и связи РФ: Лицензия  42215 Телематические услуги связи; Лицензия  43502 Услуги местной телефонной связи, за исключением услуг местной телефонной связи с использованием таксофонов и средств коллективного доступа. Услуги Интернет позволяют клиенту получить быстрый обмен электронными сообщениями, доступ к различным страницам или серверам сети, получить дополнительные услуги, такие как создание собственных WEB-страниц, WWW и FTP-серверов, и регулярно получать новости.Подключив услугу выделенного доступа в сеть Интернет, Вы получаете высокую скорость доступа в сеть, свободный телефон и возможность получения неограниченного количества информации, доступной в Интернете.Подключив услугу местной телефонной связи, Вы получаете доступ к высококачественной связи, обеспечивающей быстрое и свободное соединение с любыми абонентами.Наша компания предлагает Вам семизначный номер городской телефонной сети Санкт-Петербурга, быстрое подкючение к сети и оперативную техническую поддержку.Услуги виртуальных сервисов мы стараемся предоставлять на основе свободного программного обеспечения. Над улучшением функциональности СПО постоянно работает большое количество разработчиков по всему миру.Одним из плюсов такого подхода является то, что при необходимости клиент может установить аналогичный пакет локально в своем офисе и пользоваться обширным функцоналом без необходимости переучиваться.

Библиотека


В половодье

 


Я вышел из дома крупным решительным шагом, но, достигнув Сенной площади, замедлил ход. Беспокоила мысль, что Варфоломеич сразу узнает. "Помню, — скажет, —- как ты позапрошлый год сюда бегал. Под видом "мака" пороху на пятачок покупал — из самодельных пистолетов стрелять. А теперь охотником заделался, дай ему утку! Очень, — скажет, — молод", — и прогонит с позором. Но записка, крепко зажатая в кулаке, все же придавала уверенность. На клочке бумаги твердым отцовским почерком было написано: "Иван Варфоломеич, дай сыну одну уточку дня на три-четыре".

Летит прямо к утке
Летит прямо к утке

 

Круговая, или подсадная, утка
Круговая, или подсадная, утка

 

У отца было много приятелей среди охотников нашей окраины города — Мишка-солдат, Мишка-газетчик, долговязый с могучим басом певец из хора Симагин, землемер Пестов и другие. Они встречались редко, по два-три раза в год, где-нибудь на утином перелете в Артемьевских лугах или зимой по пороше над теплым, только что упавшим в снег русаком. Но общая страсть к охоте скрепляла дружбу этих очень несходных людей на протяжении доброй четверти века.

Варфоломеич славился отличными круговыми утками и жил за два квартала от нас. В его тесной лавчонке была странная смесь товаров: сахар, веревки, свечи, сухая вобла, порох, капсюли, неограниченный запас лесок и отличных крючков для переметов. Продавать порох подросткам не полагалось, но под условным названием "мака" лавка Варфоломеича отпускала его маленькими порциями всем моим знакомым ребятам, конечно, по очень высокой цене. Самого хозяина редко видели за прилавком — он целыми месяцами пропадал на охоте. Торговала его жена, — невысокая, опухшая женщина с пискливым голосом. На ее вопрос: "Что тебе, паренек?" я молча протянул скомканную записку. Через десять минут в моей корзинке возилась и крякала утка. Ее провожал хор голосов всей варфоломеичевой стаи и потерявший голову франтоватый селезень. Он долго гнался за мной, шлепая оранжевыми лапами по лужам площади, потом вернулся к покинутым уткам собирать овес под ногами крестьянских лошадей, понуро стоявших у трактиров.

Отец всегда одобрял мои охотничьи затеи, не взирая на сердитые стычки с матерью, которая была против наших дальних поездок и походов в праздничные дни. Бывало, возвращаемся вечером, только скрипнем входной дверью, а она уже с площадки лестницы так и сыплет попреками: "В этакую погоду день-деньской по полю таскались... Ты смотри, как снег-то лепит! Да ведь мокрый! Мало сам с ума сходишь, высуня язык по лесу бегаешь, еще и мальчика с собой потащил. Сына-то пожалей, если себя не жалеешь...", — и так далее, в том же роде. Но, увидев наши багровые от ветра, довольные лица, пару русаков со сгустками застывшей крови на длинных усах, мать быстро прекращала атаки. Только чугуны, которые она выдвигала из печи, подавая нам остывший обед, некоторое время гремели сильнее обычного.

 

Так и на этот раз, отец принял живое участие в моих сборах, утаив от матери возможные опасности ранневесенней поездки. Отыскав в чулане деревянные чучела и антапку для привязывания круговой утки, он рассказал, как пускать ее, чтобы лучше приманивать кряковых селезней, как устроить шалаш и что взять из продовольствия. Горка — гимназист моложе меня на один класс — знал места за рекой, где весной бывает всякая дичь. На какой-нибудь из дач мы надеялись получить лодку и переехать в луга.

Дело было в пасхальные каникулы; весна тогда выдалась дружная, ранняя, в городе усидеть не было никакой возможности.

Как водится, набили заплечные мешки хлебом, патронами и прочим походным добром, покормили утку, усадили ее в корзинку и, незаметно выскользнув из дома (еще передумают, да и остановят), помчались к реке. Скатиться вниз по крутым городским съездам было минутным делом. По длинным скрипучим сходням забрались на пристань, оттуда — на палубу пароходика пригородной линии. С Волги тянуло свежестью, слепило яркими бликами света. Речные чайки с резкими криками носились над лодками, баржами и пароходами, падали на воду, рвали друг у друга какую-то снедь и снова поднимались на крылья, стряхивая с красных лап сверкающие капли. Чайки рядами сидели на крышах барж и пристаней, плыли по середине реки и высоко над городом летели серебристыми косяками к заливным лугам. Буксирный пароход, медленно шлепая плицами, выводил из затона — с зимовки — вереницу свежеосмоленных барж. Караван отправлялся на низ, в степное Поволжье, наверное, за грузом хлеба. Вот баржи повернулись носом по течению, пароход дал полный ход, туже натянул трос. Капитан в полушубке и валенках вышел из штурвальной рубки. Над трубой вспыхнул белый султан пара и широко разлился прощальный плачущий гудок. С берега долго махали шапками и платками.

Скрипели сходни, плескалась у берега вода, лодочники кричали, зазывая пассажиров, желающих перебраться за реку, у товарного склада ломовые извозчики валили грохочущее листовое железо, грузчики тянули из трюмов тяжелые ящики и пели "Дубинушку". От радостного крика чаек, от знакомого весеннего гомона речного порта сердце наполнялось сладкой тревогой. Было завидно, что матросы каравана барж уплывают далеко полноводной привольной рекой, разбирало нетерпение поскорее отправиться в путь.

Пригородные крестьяне с бидонами, лузгая семечки, неторопливо заполняли наш пароход. Через два часа, сделав несколько остановок, он высадил нас на маленькой, перемазанной глиной пристани. Правый берег реки был здесь высокий, сырой и лесистый.

Красная глина, напитанная водой, разбухала, как тесто, мы еле добрались по грязным тропам до избы дачного сторожа. Горку он помнил с лета прошлого года. Получив полтинник, сторож без долгих слов выдал три весла и ключ от лодки. "Уговор, ребята, лодка новая — не поломайте. Не то, съест меня хозяин, он мужик строгий, порядок любит". — "Не беспокойся, дядя Федор, все будет в порядке. Дня через три доставим". Я вырос на Волге и кое-что понимал в лодках. Вид тяжелой, широкой, носатой посудины, в которой плескалась вода и плавали стлани, сразу заставил поскрести пятерней мокрый затылок. "Что же, - говорю, - у этого хозяина семья с дюжину или больше?" - "Одиннадцать ребят, - невозмутимо ответил Горка. - Летом человек по пятнадцать в эту лодку садилось. Вроде Ноева ковчега. На песок купаться ездили".

Делать нечего, отчерпали воду, понатужившись, оттолкнули от берега. Я ударил веслами. Горка гребнул кормовым, и течение подхватило нас с задорной неудержимой силой. Мы плыли, держась наискось к заречным лугам. Тяжелая посудина была рассчитана на целых шесть гребцов. Как ни налегал я на единственную пару весел, лодка подвигалась туго. А весенняя вода с озорным плеском кипела у бортов, мчала мимо грязную пену и хворост, проносила сено, щепки, завивала воронки водоворотов, упрямо тащила нас все вниз и вниз. "Ну и баржа, ну и завозня1, чтоб ее хозяину лопнуть", - пыхтел я при каждом взмахе, багровея от натуги.

До левого лугового берега казалось недосягаемо далеко. Только под вечер мокрые, с дрожащими от усталости руками, мы дотянулись до низких грив — длинных островков, оставшихся на месте затопленных лугов. Нас отнесло километра на два ниже места, откуда мы тронулись. Нечего было и думать на обратном пути подниматься против такого течения в нашей тяжелой посудине. Решили, что поднимемся полями. Там, думали мы, вода мельче, чем на реке; течение за гривами и островами всегда бывает потише. Но и эта надежда не оправдалась — тяжелая семейная ладья сидела слишком глубоко и не проходила по мелким протокам. А на более крупных нас встречали пенистые быстрины. Как стремительные горные речки, они играючи швыряли лодку назад. Бились мы, бились и, не отвоевав у реки даже полкилометра, решили высадиться на самую большую и высокую из грив, которая встретилась. Не без грусти расстались с надеждой пробраться к затопленным дубовым рощам, к теплым лесным озеринам, где весной в наших местах больше всего бывает уток.

Солнце зашло, когда мы выгрузили свои пожитки. Лодку привязали к стволу высокой ивы. Вода уже подступала к дереву, мы укрепили цепочку повыше. От алой зари над темной неспокойной рекой тянул резкий студеный ветер.

Нагребли сухих листьев и травы для постели, наладили костер, нарубили целый ворох тальника для шалаша. Его нужно было сделать большим — на двоих, и поставить недалеко от воды, чтобы стрелять поближе. Уже стемнело, когда втыкали в землю гибкие талы, связывали их попарно дугой, оплетали тонкими прутьями. Получилось что-то вроде большой неуклюжей корзины с ходом в сторону, противоположную от воды. После ужина взялись доделывать шалаш. К нашему изумлению, он был уже наполовину в воде. Река поднималась быстро и наступала на остров. В ее ночном, неутихающем плеске, в шорохе, с которым вода подкрадывалась к сухим листьям и хворосту, чтобы через минуту захватить их в мутные водовороты и умчать в темноту, было что-то пронизывающее холодом и тревогой. Мы чаще, чем нужно, посматривали на противоположную сторону гривы, под дерево, где смутно темнела носатая, толстобокая лодка.

Остов шалаша оттащили от воды. Он оказался настолько прочным, что хорошо выдержал переноску. Потом долго ползали по холодному лугу, собирали ветхую прошлогоднюю траву, клочья сена и одевали ими остов постройки. К полночи наши руки были исколоты и исцарапаны, тело ныло от усталости. Тогда выбрали сухую ямку за кустами, куда не очень забирался ветер. Загородились от него корзиной с уткой, двумя мешками и залегли спать. Горка был одет теплее, он начал сейчас же тихо посапывать. У меня зябли сырые ноги, кололо за воротом сено, насыпавшееся с крыши шалаша. Я долго вертелся с боку на бок.

Ветер шуршал травой и тонкими прутьями ивняка. Кругом в темноте больше угадывалось, чем слышалось, медленное, неотвратимое наступление половодья. Порой доносились тихие, как шепот, всплески, потом какая-то струя, видимо, пробившись в лощину, начинала журчать громче и настойчивее, пока журчание не разрасталось в ровный мурлыкающий звук потока. Казалось, темная громада воды со всех сторон заползает на нашу узкую гриву и нависает над нами угрозой. Невнятные всплески слышались где-то рядом. В десятый раз я поднимался с пригретого логова и всматривался в темноту: звезды отражались в затишье за лодкой — посудина стояла на месте.

К утру стало еще холоднее, ветер забирался с боков, пронизывая до озноба. Горка ворочался, сгибался крючком — видимо, и его пронимало. Я то засыпал, то, ежась от холода, высматривал на небе признаки рассвета. Звезды плыли чередой между редких туч. Там, ближе к ним, высоко над рекой и лесами, проносились на север пролетные табуны уток. Послышится быстрый, совсем особенный звон крыльев гоголей, коротко, таинственно вскрикнет свиязь... Снова далекий мгновенный шум крыльев, который угадываешь каким-то особым чувством, и опять ночная тишь звенит в ушах, как комариное пение. Пусть холодно и ноги промокли, пусть мысли путаются в невыспавшейся голове. Но в эти ночные часы под звездами, лежа на милой сырой земле, слышишь ее дыхание и вдруг постигаешь, как необъятен мир, как неудержимо несется по урочному пути наша планета. И жадно вдыхаешь горьковатый запах порубленного тальника, крепкую речную сырость. И теплое чувство шевелится в сердце — к Горке, который так зябнет во сне, к матери, с которой не простился и которая, наверное, расплакалась бы, увидев двух парнишек на островке среди погруженного в мрак бескрайнего разлива. А утки летят и летят, и мысли невольно уносятся следом за быстрыми стаями. Плывут внизу березняки, плывут темные хвойные леса. Мелькают провалы озер, в них тонут и мигают голубые искорки звезд. Большие полноводные реки медленно несут льды к студеному морю. Опять поля, пустые болота, деревня, другая, в ней робко загораются огоньки. Наверное, скоро рассвет. Я снова сплю, а ноги коченеют, и гладкий холодный жук катится по шее за ворот. На заре, стуча зубами от холода, мы пустили на воду три Чирковых чучела и круговую утку. Уже сидя в шалаше, решили стрелять по очереди. Но ружья долго оставались без дела. В свежее, холодное утро утки отсиживались где-то по заветриям, в затопленных кустах, лёта не было. Солнце поднялось, стало пригревать - десятками запели жаворонки, пережидавшие половодье на высоких луговых гривах. Запахло медом цветущих кустов ивы, над ними загудели пчелы и ранние желтые шмели. Пригретые солнцем охотники клевали носом, едва пересиливая дремоту. Вдруг что-то легонько шлепнулось на воду у самого шалаша. Я глянул на реку через прутья, ивовые барашки и солому, обрамлявшие окошечко-бойницу. На воде сверкали и лоснились легкие крути. В центре их, вытянувшись и насторожившись, медленно сплывал по течению чирок-свистунок. "Горка, не шевелись", - прошипел я страстным шепотом. Чирочек взъерошил перья, несколько раз кивнул головой. "Трю-трюю-трюю", - послышался его нежный посвист, такой слабый и меланхоличный среди бодрых, весенних голосов птиц Деревянные чучелки чирочьих самочек невозмутимо покачивались на волнах. Они были на длинной веревке; течение носило их вправо и влево, повертывало туда и сюда. Хитро окрашенные деревяшки казались настоящими, живыми чирчихами, только слишком холодными и равнодушными. "Трю-трю",- снова простонал свистунок, еще ближе подплывая к чучелам. Он повертывался к ним то грудью, то боком, приподнимал и складывал рыжие перышки загривка, поблескивая ярким зеленым зеркальцем крыла, черно-синей полосой на висках. Мы пожирали глазами милый силуэт маленькой утки, из-под лап которой бежали светлые струйки ряби. Туда же тянулся ствол моего ружья, неожиданно тяжелый, дрожащий от нетерпения охотника и непослушного стука сердца. Дробь хлестнула по чирку и воде длинной вспененной полосой. Круговая утка с испугу нырнула, чуть не оборвав веревку. Свистунок перевернулся светлым, крапчатым брюшком кверху. По воде, как надутые паруса, поплыли серые чирковые перья, обгоняя закоптелый пыж и клочки бумаги. Шагах в шестидесяти от шалаша чирка принесло близко к берегу. Мы вытащили птицу крюковатой хворостиной. Теперь сидеть стало веселей - в уголке шалаша на траве лежала первая добыча. Вскоре вода начала затоплять наше убежище. Опять перенесли шалаш, передвинули чучела и круговую утку. Только притаились в ожидании - круговая встрепенулась, покосилась на небо и крикнула "в осадку" что было мочи. За шалашом прошелестели крылья, мелькнули тени и два чирка-трескунка, бороздя лапами воду, шлепнулись на полую воду. Оба были как один - дымчато-голубые, с пестрой грудью, кофейной головой и широкой белой полосой над глазом. По обычаю, две-три секунды утки посидели насторожившись, потом, обгоняя друг друга, тронулись к чучелам. Коротким движением чирки подкидывали кверху голову и тотчас же слышалось их сильное горловое потрескивание - "крры-крры, крры-крры". Весенний брачный крик трескунка был совсем непохож на томные стоны свистунка. "Чирок-скорлушок"; "чирок-коростелек" - зовут за этот крик трескунка у нас на Волге. "Стреляй правого, я - левого, - уже не прошипел, а просвистел я одними кончиками губ - Ну разом, по команде". Выстрелы почти слились в один гулкий хлопок. За дымом ничего не видно. Горка, пятясь задом, задевает край шалаша и падает на спину, я переползаю через него. Мертвые чирки распластались на воде, течение относит их к стрежню. Что делать? Лодка на другой стороне гривы; хворостина не достает, а утки все дальше. Разуться и раздеться - дело нескольких секунд. Вода разлива, снеговых ручьев и лесных болот обдает таким жгучим холодом, что сердце сжимается и захватывает дух. Еле добираюсь до уток, но зато, как приятно схватить окоченевшей рукой их плотное, теплое оперение! "Теперь, Горка, будет твой черед искупаться. Хватит с меня и одного раза". Одеваюсь быстро, и все тело горит приятной теплотой.

Чирок-свистунок
Чирок-свистунок

 

Чирок-трескунок
Чирок-трескунок

 

Отдыхающий трескунок
Отдыхающий трескунок

 

Опять сидим притаившись, возбужденные успехом, уверенные в предстоящей удаче. Три нарядных чирка лежат рядком в уголке шалаша. Нет-нет, да и взглянешь на голубые крылышки трескунка или круглые водяные капли, сверкающие на атласных перьях свистуночка. Ждем долго, уток все нет — небольшой утренний лет окончился.

Солнце печет, приходится снять ватные куртки. Не затихая, льются из синего неба трепетные песни жаворонков. Кажется, звенит сам воздух, согретый, колеблющийся над теплой гривой. Кричат истошными голосами чайки, пиликают кулики, играют над болотистой низиной чибисы. А нас одолевает дремота — ночь на холоде, почти без сна, и убаюкивающее тепло весеннего полдня делают свое дело. Часов до трех спим на самом припеке, раскинувшись на куртках, бросив под голову вещевые мешки. Тем временем вода забирается в опустевший шалаш. Соломенная подстилка всплывает, передняя стенка качается под напором мутного быстрого потока. Добраться до лодки можно только бродом, ее короткая цепь уже под водой, корма круто поднялась кверху. Хорошо, что, окончив охоту, мы сняли круговую утку и чучела, их бы, наверное, унесло. Вода со всех сторон урезала, обкарнала нашу гриву. Где утром еще были лужайки — сейчас широкие заливы, от нижнего конца острова остались над водой всего лишь три маленькие кочки. Вода с напором катится через заросли талов, бурлит и рокочет, клонит на бок, треплет и полощет гибкие прутья. Высокие кусты дрожат и кивают верхушками, словно от ледяной воды их бьет лихорадка. Желтые барашки тальника, пушистые как шмели, под водой чернеют, покрываются илом, течение заливает кусты гнилым сеном, целыми пластами хвороста. Не узнать нашей гривы, да и все кругом переменилось. Соседние островки пропали, затопленный лес стал словно еще дальше от нас. На мутной, полноводной и зыбистой равнине не видно ни одной души. А мы стоим на своей гриве, узкой и длинной, как пирога, и нам начинает казаться, что она тоже неудержимо несется вниз, обгоняя пузыри, комья пены и смоляные щепки. Наступает вечер, теплый и тихий. Синеватые облака лениво ползут с запада, не умолкая мурлычет вода, облизывая щетинистые бока острова. Сменяя друг друга, без перерыва все звенят жаворонки. Хорошо стоять в эту пору на пригреве, закрыв глаза и на слух разбираясь в голосах весеннего, необъятного хора. Присядешь ли в лесу на сухой пень, встанешь ли на кочку среди болота или ляжешь в степи на душистую полынь — везде охватит тысячеголосый, бодрящий и радостный весенний хор. Сотни километров пройдешь, и везде, сменяя одна другую, сплетаясь в чудесные узоры, будут звенеть, разливаться, замирая вдали, птичьи песни. Как назвать это ласковое море нежных звуков, теплое воркованье согретой земли? И над разливом пела и играла каждая птица, все на свой лад. "Муть, мууть, муууууть", — протяжно выводит долгоносый кроншнеп, крупный осторожный кулик. Голос у него флейтовый, и поет он лучше всех куликов. На взлете, при посадке и на лету свистит по-особому. Играя, то побежит по гриве, то взлетит высоко или, дрожа крыльями, издали сверкающими белой подкладкой, медленно, без взмахов, косо спланирует на землю, постепенно приглушая песню.

"Пузыри, пузыррри, пузыррри", — низким басовитым посвистом торопливо повторяют мородунки, бегая по мелководью у берегов. Их мокрые лапки поблескивают на солнце, уверенно шлепают по воде. Короткий, чуть задранный клюв то и дело опускается к пене и плывущему хламу — хватает утонувшего жука или гусеницу, выбравшуюся на траву. Сыты мородунки, согреты солнцем, весной. Гоняются один за другим, суетливо носятся с места на место, напевают, торопясь и захлебываясь.

"Траваа, траваа, траваа",— без устали твердит, летая над лугами, серый улит. Сквозь дыры в шалаше видно, как длинноногой тенью плывет он по теплому небу вечера. "Кувырк-кувырк-куувырк", — хором гудят чибисы, взмывая над дальней гривой, кувыркаясь на лету и пестрыми платочками падая вниз. Белые стаи чаек вьются над разливом, опускаются на воду хлопьями легкой пены и поднявшись на крылья, то собираются в легкие серебристые облачка, то рассыпаются на мелкие стаи. Полая вода несет рыбу из стариц и заросших озер, уснувшую во время зимних заморов, много насекомых, всплывших вместе с сухими листьями и сором. Все это кормит весной прилетных прибрежных луговых птиц.

Вторая ночь была тихая, много теплее, чем накануне. Шалаш заблаговременно перенесли на высокое место, спать залегли рано, вставали только два раза, чтобы подтянуть лодку. И опять в темноте слышны были свист крыльев, далекие голоса уток — над притихшей землей все еще шел весенний перелет.

В утренних сумерках заяц-беляк осторожно прошлепал мимо нас по луже, направляясь к нижнему концу острова, и скоро вернулся обратно. Был он какой-то взъерошенный, с белыми клочьями и латками высокого зимнего меха над новой бурой шерстью. Широкие белые лапы, тоже в зимнем меху, были мокры и покрыты грязью. Заяц устало ковылял вдоль берега, садился, нюхал воду, тревожно водил ушами и, видимо, искал переправу. В лохмах линючего меха и грязных зимних "валенках" он был чем-то похож на бедного странника, устало бредущего по весенним проселкам.

Кулик мородунка
Кулик мородунка

 

Днем мы нашли несколько зайцев, притаившихся в кустах и кочках верхнего конца гривы. Половодье загнало их на остров с большого участка затопленных лугов. Днем они прятались, ночью метались по гриве в поисках корма и дороги на берег.

Свежие норы водяных крыс появились за ночь под корнями кустов у воды. Утром мы видели, как из норы вышла большая темно-рыжая крыса. Нахохлившись, она долго грызла зеленоватую кору тальника. Две другие проплыли мимо, сидя на кучке хвороста. Ее несло на середину реки, медленно повертывая и заливая на водоворотах.

У шалаша копошились в траве и беспокойно цикали землеройки, которых еще вчера не было слышно. Площадь гривы быстро сокращалась, зверькам стало тесно, и они грызлись при встречах под сухой травой. Она порой шевелилась и шуршала, как живая: это мелкие остроносые зверушки спешно прокладывали ходы, убегая от воды, отыскивая корм. Вода прибивала к берегу полосы плавучего сора, из него выбирались на берег мокрые полуживые жуки, мелкие клопики, пауки, медленно уползавшие обогреваться на солнце. Вместе с сором вода приносила семена луговых и болотных трав и тоже подгоняла их к берегу. Тростниковая овсянка — белогрудая с черной шапочкой, собирала семена, прыгая вдоль заплеска. По временам она вспархивала на высокий ивовый прут, качалась на нем вверх и вниз, напевая короткую простенькую песню. Целый день овсянка провела вблизи нас, раза три садилась на шалаш и пела над самой головой. Приятно было видеть на расстоянии полуметра, как овсянка ерошит перья, как чистит клюв, постукивая им о веточки шалаша. Даже выстрел мало ее испугал.

Стреляли мы в пегую, среднего размера утку, которая прилетела на голос нашей кряквы. Расплескивая воду оранжевыми лапами и рыжим брюшком, утка села очень близко, коротко и хрипло приговаривая "ка-ка-ка", "ка-ка-ка". Мы сшибли ее, не успев рассмотреть, как следует. Она оказалась селезнем широконоски — одной из самых нарядных уток. Темно-голубые перья покрывали ближнюю к телу половину крыла, металлически-зеленым было зеркальце, белой — грудь, черным — подхвостье, бурой — спина. Перышки головы отливали синеватым блеском. Светло-желтые глаза широконоски, долго не терявшие свою живую яркость, резко выделялись среди темного оперенья головы. Казалось, утка удивленно косится на давно немытое лицо Горки и мои потрескавшиеся губы. Большой глянцевитый клюв широконоски, с расширением на конце, немного напоминал ложку. По краям его видны были выступавшие наружу частые гребенки из тонких, очень гибких пластиночек. "Вот так нос, - говорит Горка. - Чего только она им ловит? " Мы раскрыли утиный зев, осмотрели беловатый плоский язык, по краям которого тоже были гребеночки. Решили, что такой цедилкой удобно вылавливать из воды разную живую мелочь. (Широконоска, действительно, питается в основном мелкими животными: слизняками, водяными насекомыми, микроскопическими рачками, реже растительным кормом.)

Тростниковая овсянка
Тростниковая овсянка

 

За утро два раза прилетали парочки шилохвостей. Сероватая утка была молчалива и спокойна, белогрудый, сверху пепельный буроголовый селезень кружился около нее, вытягивал тонкую шею и нежно бормотал "тро-тро-тро". Шилохвости были осторожны, садились далеко от шалаша. Два выстрела пропали даром — на таком расстоянии ни один из нас не мог достать дробью эту утку, более крупную, чем наши чирки и широконоска. После девяти часов утра утки не появлялись. Издали по воде доносились грустные покрики свистунков и трескучие голоса сизокрылых коростельков, плававших где-то в затопленных тальниках. Крики этих уточек тонули в гомоне чаек, посвистах куликов, в весеннем полноводном шуме разлива. Ветер сдувал золотую пыльцу ив, ворошил теплую солому шалаша, нежно перебирал перья убитых уток.

За стряпней, рисованием, перетаскиванием лодки день прошел незаметно. Вечерняя заря ничего не прибавила к нашей добыче. Потом облака заволокли небо, зашелестел по траве реденький теплый дождь. В намокших листьях слабее стали шорохи землероек. Голодные водяные крысы, осмелев с темнотой, скрипя зубами, грызли таловые ветви. Смягчая все шорохи, с реки катился мерный рокот дождя. За ним смутно угадывалось налитое могучей вешней силон половодье. Эта темная ночь была тревожней, чем накануне. Туман клубился над гривой. Зноем, сухостью, душистым дымом тянуло от медленно догоравшего костра.

Утром подул сильный верховый ветер, по реке и полям бежали мелкие желтоватые волны, течение стало еще быстрей и стремительней. Мы встали на рассвете и часов пять просидели в шалаше без выстрела. Мелкие острова исчезли все до одного, кусты затопило — утки перестали появляться у нашей гривы. Только вдали на стрежне тонкой цепочкой сплывал по течению табунок нырков.

Наши обветревшие лица горели от солнечных ожогов, губы потрескались от горячей пересоленной картошки и сухого ветра, изодранные руки ныли нестерпимо. Конечно, можно было попытаться уплыть глубже в луга и добраться до мест, где есть утки. Но усталость и недосыпание сокращают предприимчивость. Немножко поспорив и поколебавшись, решили ехать домой. Жаль было оставлять на затопляемой гриве обреченных на гибель зайцев. Погонялись за ними, стараясь оттеснить на мысок, переловить и увезти с собой на берег. Перепуганные беляки метались но острову, бросались в воду, вылезали обратно обмокшими и дрожащими. Пришлось отказаться от этой затеи.

Упираясь в дно веслами, поднялись на лодке до верхнего конца гривы. Там отдохнули и не без тайного волнения тронулись на переезд реки. Казалось, она готова была унести нас до самого Каспия, так сильно напирали на борта ее мутные волны. Три наших весла с силой резали воду. Мы гребли, как на гонках, во всю мочь, стараясь пересечь реку, не сдавая вниз по течению. Но чем круче ставили нос лодки "против воды"2, тем медленней двигались наперерез, тем сильнее нас относило книзу. Короче сказать, вконец измученные пловцы пристали к правому берегу километра на четыре ниже поселка, куда следовало доставить лодку. Сделали еще попытку подняться, теперь уже вдоль правого берега. Здесь вода шла по затопленному лесу, среди стволов ив, толстых осокорей и вязов. Весла то ударялись о деревья, то с шумом рубили воду; она кипела у бортов, бросала нас на пни и кусты. Ветки хлестали по голове, стволы грозили опрокинуть лодку. Тут мы взмокли до нитки, рубахи хоть выжимай, а тяжелая посудина продвинулась вперед не более как на сотню метров. Это полностью исчерпало наши силы. Горка, выйдя из лодки, рухнул на берег, а роковое слово "пошли" незаметно слетело с чьих-то губ. Стыдно признаться, но мы бросили эту семейную ладью, бросили тут же в затопленном лесу, захлестнув цепочкой за первую попавшуюся осину. О том, что будет с Федором, что, вообще, может выйти, старались просто не думать.

А тут еще беда — пройти вдоль берега почти невозможно. Кое-где еще лежит снег, а на проталинах склона сырая разбухшая глина налипает на сапоги толстыми тяжелыми пластами. Пришлось подняться на гору, в поле, а там по тропе — до пристани. Пароход стоял на месте и был готов к отходу. На секунду кольнула мысль, что нужно бы сказать сторожу о нашей неудаче. Но третий свисток парохода словно подхлестнул нас. Трап уже убирали, мы едва успели вскочить на верхнюю палубу. Через двадцать минут на реке нам встретилась целая ватага деревенских ребят, выехавшая в брошенной лодке покачаться на волнах парохода. Как быстро они ее отыскали. Плохо теперь дело! Угонят в город, продадут, а Федор нас под землей откопает. Решили пока что молчать.

Дней через пять классный наставник, с видом задумчивым и не обещающим ничего приятного, потащил нас к директору гимназии. Федор, конечно, прикатил в город к хозяину дачи, тот к директору, шум поднял. "Лодка, — говорит, — сорок рублей стоит, а воспитанники Вашей гимназии ее угнали". Дело принимало плохой оборот, но все же кончилось благополучно. Бедный Федор, которому здорово нагорело, через неделю поисков "откопал" похищенное сокровище верст на десять ниже места, где мы окончили свое неудачное плавание. По обычаю речных пиратов лодка уже была перекрашена. На синих бортах красовалось четко выведенное легкокрылое имя "Ласточка". "Коровой ее надо было назвать или бегемотом. А то ласточка тоже придумали..." — ворчал Горка, когда мы шли с ним по верхней набережной.

Разлив выдался на редкость большой; вода затопила все луга, подошла даже к отдельным селениям левого берега. И как всегда, при виде этой речной шири и мглистой синевы заволжских лесов, обоих опять охватила тревога, тоска по вольному воздуху, по охоте.

1 Завозней на Волге зовут большой тяжелый дощаник, на котором с баржи завозят на берег якорь.

2 На Волге говорят "против воды" и "по воде" вместо "против течения" и "по течению".


Библиотека
Copyright © 2002 — 2017 «Питерский Охотник»
Авторские права на материалы, размещенные на сайте, принадлежат их авторам. Все права защищены и охраняются законом. Любое полное или частичное воспроизведение материалов этого сайта, в средствах массовой информации возможно только с письменного разрешения Администратора «Питерского Охотника». При использовании материалов с сайта в Internet, прямой гиперлинк на «Питерский Охотник» обязателен.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru