Компания ОнНет комьюникейшнс предоставляет услуги на основании лицензий, выданных Министерством информационных технологий и связи РФ: Лицензия  42215 Телематические услуги связи; Лицензия  43502 Услуги местной телефонной связи, за исключением услуг местной телефонной связи с использованием таксофонов и средств коллективного доступа. Услуги Интернет позволяют клиенту получить быстрый обмен электронными сообщениями, доступ к различным страницам или серверам сети, получить дополнительные услуги, такие как создание собственных WEB-страниц, WWW и FTP-серверов, и регулярно получать новости.Подключив услугу выделенного доступа в сеть Интернет, Вы получаете высокую скорость доступа в сеть, свободный телефон и возможность получения неограниченного количества информации, доступной в Интернете.Подключив услугу местной телефонной связи, Вы получаете доступ к высококачественной связи, обеспечивающей быстрое и свободное соединение с любыми абонентами.Наша компания предлагает Вам семизначный номер городской телефонной сети Санкт-Петербурга, быстрое подкючение к сети и оперативную техническую поддержку.Услуги виртуальных сервисов мы стараемся предоставлять на основе свободного программного обеспечения. Над улучшением функциональности СПО постоянно работает большое количество разработчиков по всему миру.Одним из плюсов такого подхода является то, что при необходимости клиент может установить аналогичный пакет локально в своем офисе и пользоваться обширным функцоналом без необходимости переучиваться.
Охота без границ. Питерский Охотник. Сайт для всех любителей охоты и рыбалки

Вход

Верхнее меню

Теги

Учитель

 

(Памяти Николая Александровича Алексеева)

Любой спорт требует от занимающегося им строгого соблюдения правил, хорошей тренировки и почитания свойственных каждому виду спорта традиций.

Охота - как спорт, как разумный отдых, как общение с природой - выработала свои правила и каноны, создала свой колоритный, замечательный язык, освещенный столетиями, подчинив традициям всех вступающих в содружество.

Традиции вырабатывались годами, оттачивались и шлифовались в горниле практики и высоких гуманных и эстетических требований и стали обязательными для всех посвятивших себя высокому служению Охоте.

Я не случайно сказал «служению», я не оговорился, так как назвать охотником я могу только того, кто безоговорочно принял на себя всю тяжесть обета строго соблюдать этику охотничьих традиций, не добывать маток (без отношения, разрешает это закон или нет), не бить из шалаша токовика, не стрелять во время гона шумовых зайцев и так далее, и тому подобное.

Вот эти-то высокие требования и составляют каноны настоящего охотника, и чем выше эти требования, тем слаще становится результат охоты.

Мне посчастливилось пройти курс посвящения в подлинные охотники, понять и навсегда усвоить ритуал высокой школы у человека, благодарной памяти которого я и позволил себе посвятить этот небольшой очерк.

Я сознательно не побоялся употребить слово «ритуал», так как охота во многом напоминает театральное зрелище и нуждается в длительных приготовлениях, а то и разучиваниях, требует особых костюмов, особых декораций и, если хотите, «света рампы» - особого освещения. Охота с гончими напоминает оперу с ее хором и дирижером, а охота с борзыми - балет с его воздушными взлетами и стремительным бегом

И как в любом спектакле все подчинено строгой воле режиссера, так и в охоте все, от начала до конца, подчинено неписаным канонам, эстетическому началу в течение всего «действа», то есть в продолжение всей охоты.

И как в театре все с самого начала и до конца в известной мере условно и как в театре нельзя нарушать эту условность декораций, костюмов, освещения, так и в охоте нельзя нарушать скрепленных годами канонов, лишь соблюдая которые и можно получить то высокое эстетическое наслаждение, кое испытываем мы от хорошо слаженного спектакля.

Поэтому в деле охоты не существует пустяков, и каждая, даже совсем незначительная, деталь приобретает первостепенное значение, становясь необходимой частью того замечательного зрелища, которое представляет собою охота.

Каждый шаг охотника должен быть обоснованным, подтвержден здравым смыслом, освещен традицией - должен быть гармоничным, чтобы не выглядеть смешным, и не должен оскорблять эстетического чувства другого охотника.

Что бы вы сказали, читатель, если бы увидели, как кто-нибудь, надев вышитую сорочку, попытался бы к ней пристегнуть крахмальный воротник?

Наоборот, закономерной в свое время являлась фигура кучера, как бы спелёнутая, одетая в ватный волан, даже в летнее жаркое время - характерная для русского выезда парой и одиночкой. Столь же характерными и неотъемлемыми для кучера русской тройки были бархатная безрукавка, яркая цветная рубаха и шапка с павлиньими перьями; пристяжки, несущие низко опущенную к земле и в сторону голову, колоколец под дугой и бубенцы на ожерелках...

Это чувство гармоничности, свойственное всему подлинному, настоящему, доведенное до предельной четкости и совершенства, оставаясь в то же время и предельно лаконичным, прекрасно выразил Лев Толстой, описывая в «Войне и мире» танец Наташи Ростовой у дядюшки после охоты на волков.

«Дядюшка встал, и как будто в нем было два человека - один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской

- Ну, племянница! - крикнул дядюшка, взмахнув Наташе рукой, оторвавшей аккорд

Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши   руки в боки, сделала   движение   плечами и стала.

Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые. русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею.

Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке».

Все сцены разнообразных охот описаны Толстым с таким исключительным знанием всех, даже самых мелких, деталей, с такой любовью и совершенством, отлиты в такие ясные, безупречные формы, что ничего нельзя прибавить к ним или убавить.

И значение этих мелочей, этого ритуала, если так можно выразиться, с особенной наглядностью раскрыто Толстым в сцене сборов на охоту Левина, Стивы Облонского и Васеньки Весловского в «Анне Карениной».

«На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи экипажи, катки и тележки стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле кучера, взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из которой все еще не выходили охотники. Первый вышел Васенька Весловский в больших новых сапогах, доходивших до половины толстых ляжек, в зеленой блузе, подпоясанной новым, пахнущим кожей патронташем, и в своем колпачке с лентами, и с английским новеньким ружьем без антапок и перевязи. Ласка подскочила к нему, поприветствовала его, попрыгав, спросила у него по-своему, скоро ли выйдут те, но, не получив от него ответа, вернулась на свой пост ожидания и опять замерла, повернув набок голову и насторожив одно ухо. Наконец дверь с грохотом отворилась, вылетел, кружась и повертываясь на воздухе, Крак, полово-пегий пойнтер Степана Аркадьевича, и вышел сам Степан Аркадьевич с ружьем в руках и с сигарой во рту. «Тубо, тубо! Крак»,- покрикивал он ласково на собаку, которая вскидывала ему лапы на живот и грудь, цепляясь ими за ягдташ. Степан Аркадьевич был одет в поршни и подвертки, в оборванные панталоны и короткое пальто. На голове была развалина какой-то шляпы, но ружье новой системы было игрушечка, и ягдташ и патронташ, хотя истасканные, были наилучшей доброты.

Васенька Весловский не понимал прежде этого настоящего, охотничьего щегольства - быть в отрепках, но иметь охотничью снасть самого лучшего качества. Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьевича, в этих отрепках сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и решил, что он к следующей охоте непременно так устроится».

Я привел этот отрывок для того, чтобы показать, как Толстой чувствовал законность установившихся традиций и как он беспощадно провел черту, отделявшую настоящего, истинного охотника Облонского от случайного, типично «воскресного» охотника Весловского.

И вот мне хочется рассказать об одном простом, ничем не знаменитом, но замечательном человеке, который преподал мне урок самой высокой требовательности на охоте к себе и окружающим и научил меня ценить на охоте не количество добытой птицы или зверя, а прежде всего наслаждение от всего процесса охоты, закономерным венцом которой является выстрел.

Я признателен судьбе, что счастливый случай свел меня с этим человеком, дал возможность воспользоваться его гостеприимством, проводить у него по нескольку дней в течение ряда лет на весенних и осенних охотах и перенять, насколько хватило у меня сил и умения, его возвышенную любовь к природе и охоте.

Николай Александрович Алексеев большее время года проводил в своем подмосковном имении Кожино, отстоявшем от станции Шелковка (теперь Дорохове) Белорусской железной дороги в шести верстах. Там был хороший, красивый дом с галереями и службами, недурной парк с березовыми аллеями, спускавшимися к реке Москве, которая здесь, недалеко от своих истоков, была не широкой, но самое важное, что привлекало мое внимание,- это просторная, отдельно построенная псарка со стаей гончих во главе с верховым доезжачим Егором и конным выжлятником, а также пскович-егерь и легавые собаки.

Узнав из рассказов своего племянника, а моего закадычного друга и неизменного товарища всех моих охотничьих поездок Александра Беляева о моей любви к гончим и моем горячем намерении поставить *(* В старое время часто вместо «повязать» говорили «поставить» - Прим ред.) одну из моих выжловок с его выжлецом, Алексеев изъявил желание со мной познакомиться и пригласил к себе.

Дело было ранней весной, и я был приглашен провести несколько дней в Кожине, посмотреть гончих, договориться о вязке моей выжловки и поохотиться на тяге и на тетеревиных токах, которые под Москвой в ту пору представляли уже редкость.

Помню, с каким невольным страхом сел я на станции Шелковка в подобие тарантаса к ямщику Зубову, по уговору выехавшему встречать меня. Об Алексееве я слыхал много хорошего, но слыхал также, что ведет он уединенную жизнь, суров и требователен к людям, что он страстный охотник, но что преклонные годы и больное сердце позволяют ему лишь изредка потешить свою страсть.

Наш путь от станции лежал среди полей и лесов, минуя сельцо Марьино. Дорога в лесу местами еще не протаяла, и колеса переставали стучать, когда тарантас начинал мягко и плавно катиться по слежавшемуся снегу.

Лесные полянки, перемычки, озими, осинничек сменялись крупным лесом, и я рисовал пленительные картины стремительного бега русака и себя, притаившегося где-нибудь за кустом у заветного лаза.

Но вот последний окрик ямщика: «Но, милые!..», и пара с подвязанными от весенней распутицы хвостами уже въезжает на широкий круг, на котором в вечереющем небе четко вырисовывается белый с колоннами усадебный дом.

На крыльце, в наскоро вынесенном кресле, тепло одетый, сидит сам Николай Александрович Алексеев, а рядом с ним я замечаю высокую фигуру моего друга Беляева, который ласкает гончую собаку.

Я выскакиваю из тарантаса, и какое-то особое теплое чувство согревает меня от сознания, что в силу особой предупредительности и какой-то старинной вежливости пожилой, почтенный человек поджидал меня, безусого юнца, на крыльце своего дома.

Алексеев - небольшого роста, с приятным, открытым русским лицом, с усами и бородкой, умными глазами, неторопливыми движениями. Речь его спокойная, голос низкий, говорит он с «перемолчками», как сказали бы гончатники.

Он прост в обращении, и с самого первого момента мое смущение исчезло, и я чувствовал себя совершенно свободно.

Меня ожидал горячий ужин, за которым, естественно, разговоры велись об охоте и, конечно, об охоте с гончими и о самих гончих.

В столовой находился и осенúстый, уже седой, выжлец Шумило, заслуживший своим замечательным некогда голосом, своим чутьем и мастерством - словом своей безупречной работой - высокой чести жить в доме

Я заметил, как часто Алексеев останавливал свой взор на этом прекрасном выжлеце - представителе русской гончей, очевидно вспоминая наиболее яркие картины гона, встававшие перед его глазами, чтобы вернуться снова к разговору о работе гончих, о тех требованиях, которые следует к ним предъявлять, о принципах ведения породы и о многом, многом другом, что может быть интересным лишь заядлым любителям гончих.

Когда ужин был кончен и мы достаточно наговорились, он проводил меня в комнату, отведенную мне с Беляевым, проверил, есть ли свечи и спички, и предупредил, что через несколько часов будет подано двое дрожек и мы с моим другом разъедемся в разные стороны, чтобы еще затемно сесть в шалаши, искусно сооруженные на току Иваном Силиным.

«Поедете, посидите, послушаете, посмотрите, как токуют, а завтра разрешаю вам и взять по парочке, но не более», - улыбаясь, сказал он и вышел, пожелав нам как следует отдохнуть.

Так в первый раз выехали мы на ток, оставив ружья дома, и полностью насладились картиной рассвета, эффектным зрелищем тетеревиного тока, на котором краснобровые красавцы с распущенным лирой хвостом, бормоча и чуфыкая, яростно наскакивали друг на друга...

Картины весенних тетеревиных токов хорошо известны охотникам, и поэтому я не говорю о них. Но вот что хочется мне отметить. И здесь, на тетеревином току, я обнаружил наличие тех самых традиций, о которых говорил выше. Надо было видеть, с какой ловкостью и мастерством был возведен плотный шалаш - как некое чудо архитектурной техники, какой правильной геометрической формы были сделаны бойницы для отстрела чернышей, как густо дно шалаша было выстлано соломой, на которую был постлан предусмотрительно захваченный охотничий халат! В шалаше было тепло, уютно и чуть-чуть сказочно... И то, что в первое утро ружье осталось дома, и можно было только наблюдать, наполняло чувством высокой ответственности и превращало охоту в какой-то подвиг - как подготовительную ступень к возможности завтра добыть одного-двух красавцев чернышей.

 

А осенью, на открытии охоты с гончими, которая тогда начиналась первого сентября по старому стилю, мне был дан новый урок - показан спектакль, в котором традиции играли еще большую роль, преподавая урок строгой дисциплины и эстетики. Все элементы чисто показные отсутствовали в охоте Алексеева. Так, вместо серых коней доезжачий и выжлятник сидели на гнедых лошадях, вместо ярко-красных кафтанов с блестящими позументами они были одеты в скромные светло-коричневые казакины, но сбруя на лошадях и охотничьи пояса были с серебряным дорогим набором, за плечами виднелись ярко начищенные медные рога, лошади были статные, каждая с расчесанной гривой и подвязанным в узел, строго по правилам, хвостом; стая русских гончих, весело помахивая гонами, сбитая в плотную кучу, ожидала приказания двинуться в нужном направлении.

В стороне, на дорожке, стояли две линейки, на задках которых, в ящиках, был уложен завтрак. Все ожидали появления хозяина.

Вот и он, красивый старик с приветливой улыбкой, в своей охотничьей желтой, из верблюжьей шерсти куртке, с закинутым через плечо на спине небольшим серебряным рогом и охотничьим ножом на поясе, со своей английской бескурковкой.

Последние указания, откуда бросать гончих,- и стая по легкому свистку клубком движется за лошадью доезжачего Егора. Мы рассаживаемся на линейки и направляемся к условленному месту на Старой Можайской дороге, окаймленной огромными, вековыми березами, красиво спустившими свои длинные тонкие ветви к покрытой мохом земле.

По голубому небу бегут словно набитые ватой облачка, свежий ветерок играет с листьями берез и оставшейся кое-где высокой травой - и бежит дальше... А стая, приведенная прямиком, уже ждет у опушки смешанного леса, четко вырисовываясь своим силуэтом на пригорке.

Мы останавливаемся. Николай Александрович дает нам указания, в каком направлении следует идти, снимает свой рог, и тонкий сигнал дает знать доезжачему, что можно набрасывать гончих. Егор отвечает башуром в свой рог - «стая брошена», и разомкнутая стая по свистку веером рассыпается и скрывается в кустах.

Тихо. Слышно только порсканье доезжачего. Хлопанья арапника не слышно: Алексеев не разрешал пользоваться им и даже порскать приучил изредка и как-то по-особенному гармонично, без особого озорства, свойственного некоторым доезжачим, любителям без толку драть глотку.

Условившись, что первый выстрел должен принадлежать Николаю Александровичу, мы с Беляевым расходимся в лесу, прислушиваясь к порсканью Егора.

Но вот неуверенно отозвался голосок выжловки, раз, другой прозвенел ее колокольчик, и вдруг полным заливом залилась она как ошпаренная, побудив беляка. Словно прорвалась плотина - то подхватила зверя подвалившая стая и понесла его на чутье, выправляя на двойках, на миг смолкая и снова оглашая лес чудной музыкой слившихся голосов.

Невольно стремимся перехватить зайца, но задерживаемся, твердо памятуя, что убить первого зверя полагается по канону не нам, а старику Алексееву. А шумовые зайцы то и дело натыкаются на нас с Беляевым, и то он, то я провожаем их стволами своих ружей, сдерживая волнение от искушения выстрелить.

Но вот на третьем кругу заркого гона где-то недалеко впереди, словно удар бича, хлопает бездымный выстрел алексеевской бескурковки, слышится его старческий баритон: «Ого-го-го! Дошел, дошел!» - и мелодический позывной звук его серебряного рога.

Подтягиваемся к нему, чтобы поздравить «с полем». Стая уже собрана, стоит в клубке, получив прикормку и гостинец - отрезанные пазанки, а сам огромный матёрый беляк, весь еще темный в своей летней одежде, перекинут через задок дрожек, на которых расположен легкий завтрак в виде бутербродов из телячьих котлет и, конечно, крутых яиц.

Алексеев, которого мы поздравляем, снимает фляжку и наполняет стаканчик обжигающим коньяком, подносит нам и охотникам, а затем садится на свои дрожки и, пожелав нам ни пера, ни пуха, укатывает домой, предоставив в наше распоряжение стаю с подкрепившимся Егором, порсканье которого становится куда более голосистым.

И тут уж, не ограничивая себя ничем, мы подставляемся под дружный гон стаи и стреляем зайцев вплоть до четырех часов, когда по заведенному порядку стая должна кончать работу, и если к этому времени она гонит, то Егор и выжлятник обязаны ее сбить и привести домой, чтобы она отдохнула до следующего дня

После двух дней охоты с гончими полагалась днёвка - отдых собакам, а там снова можно было использовать стаю.

Каждый раз стая набрасывалась в различные угодья, так что к концу недели охота велась уже в отдаленных местах, чем достигалось то, что вокруг дома всегда было достаточно зайцев.

Зимой гончие отдыхали. Волков к этому времени в Кожине не было, и мы охотились псковским способом на лисиц.

Еще более увлекательной была охота зимой, по снегу, до первого января на быков-лосей, стадо которых насчитывало двенадцать-пятнадцать голов. Много раз во время охоты на них мне приходилось встречать на дорогах коров с телятами, а как-то раз старый бык с развесистой лопатой рогов долго стоял на поляне, не уходя, видимо охраняя находившееся где-то сзади, в густых зарослях, стадо, вожаком которого, он, несомненно, себя считал

Лосиные охоты тоже проходили в тех же строгих правилах старинных традиций, воспитывая во всех участниках уважение к дедовским канонам, подчеркивая всю ответственность человека за сохранение этого архаического по виду зверя.

И сейчас, через много-много лет, я с благодарностью вспоминаю Николая Александровича Алексеева, такого простого и скромного и так прекрасно преподавшего мне навсегда урок бережливого отношения к животному миру, к лесам и полям нашей Родины.