Петр Олейник

 

Часть 1. Рождение

Первая половина сезона на пушного зверя прошла на фоне мелкого, затяжного до­ждя. Он не был большой помехой для выхода на охоту, но упрямо и методич­но, как зудящий зуб, портил нам каждое воскресе­нье. К концу декабря тонны липкой грязи переехали на наших сапогах с одних полей на другие. Стреля­ли в основном выскакивающих из-под самых ног молодых зайцев последних выводков. Худо-бедно, к сумеркам мы вытаптывали с десяток худющих «листопадников» и трех-четырех приторачивали к рюкзакам. Никаких особых трофеев за нами не зна­чилось. На привалах разводили костры, долго су­шили промокшую обувь, материли дождь, сравни­вали прежние охоты с нынешней, плевали на и без того сырую землю.

И вот, в канун Нового года, когда, казалось, се­зон безнадежно испорчен, случилось чудо. Суббот­нее утро удивило замерзшими лужами, к обеду первые робкие снежные пылинки заметались по небу, а вечером уже настоящая поземка заверте­лась над тротуарами, путаясь между полами паль­то одиноких прохожих. Всю ночь метель выкручи­вала ветки старой акации под моим окном, всю ночь светлый конус уличного фонаря, заполнен­ный тысячами снежинок, бешено шарахался из сто­роны в сторону.

Будильник бодрым настойчивым сигналом раз­веял все ночные наваждения. Я быстро встал, одел­ся, нацепил на себя заранее сложенные у входной двери охотничьи причиндалы и сразу выскочил на улицу, словно боялся, что снег без меня растает.

Когда я пришел во двор деда и бабы Калийниченко - неизменное место сбора перед охотой - Се­мен Александрович, Сан Саныч и Сашка уже пили чай в небольшой летней кухне. Кардан лакал из блюдца приготовленное для кошек молоко. Они были едва различимы через маленькое замороженное окошко. Я подошел поближе, подышал на об­рамленное тонкими снежными узорами стекло, те­плой ладонью аккуратно протер шершавую пелену. Лица охотников стали четче, мне даже показалось, что разговоры и смех сразу добавили в громкости.

-  Где этот инспектор бродит, может, он заблу­дился, - недовольно бубнил Сан Саныч, протирая собранное ружье большой трехпалой рукавицей.

- Не волнуйся, сейчас заявится, - сказал Сашка, медленно и с удовольствием втягивая горячий чай в паузах между произнесенными словами. - Он ведь у нас ночью по звездам ориентируется, а их почти не видно. Вот и опаздывает.

Потом добавил, зевая.

-  Вот увидите, пока будем идти к ставку, наслу­шаемся всякого бреда про то, как надо охотиться по первой пороше.

Между тем Кардан заметил мое лицо в окошке. Не знаю, что ему привиделось, но голос он подал как-то боязливо - что-то среднее между робким взлаиванием и поскуливанием. Сашка, чтобы по­смотреть, чего так испугалась собака, выглянул на улицу. Увидев меня, он вздрогнул от неожиданно­сти, а потом зашелся громким смехом, извиваясь всем телом, задыхаясь и ойкая.

- Ой, не могу, ой Петя, ну ты и придурок. Собака чуть с испугу не сдохла. Саныч, батя, идите быстрей, посмотрите, цирк уехал, а клоуна потеряли, Каспер - доброе привидение из армии вернулось, взбе­сившийся бэтмен на прогулке.

На улицу вышли все охотники. Семен Александ­рович похлопал меня по плечу.

-  Хорошая маскировка. Ты похож на потерян­ный в поле мешок с...

- С дерьмом, - тут же добавил Сашка.

Сан Саныч улыбнулся, отрицательно помотав головой.

- Нет, на мешок с глазами.

Сашка пренебрежительно потрепал шелковые лоскуты.

- С глазами... и с дерьмом. Зайцам должно по­нравиться.

Выглядел я в самом деле необычно. На плечи, поверх одежды, в виде импровизированного мас­кировочного пончо был накинут оставшийся на па­мять об армии обрывок парашюта. Головной убор также был с претензиями на маскировку. Старая во­енная шапка дополнялась сверху колпаком из бе­лой спортивной шапочки для лыжных прогулок. Офицерская кокарда, поблескивая яркой пятико­нечной звездой, намертво соединяла оба элемента конструкции, напоминающей покосившуюся Пизанскую башню.

Моя маскировочная накидка отодвинула на второй план даже долгожданную порошу. Всю до­рогу до ставка - отстойника на окраине села, где мы рассчитывали пострелять уток, насмешки сыпались непрерывно.

Начинался первый в сезоне по-настоящему зимний день. Метель прекратилась перед рассве­том, но ветер еще не совсем стих. Ветки деревьев уже не колыхались, лишь сухие стебли бурьяна, пробившись верхушками из снежных заносов, мел­ко дрожали, словно им было холодно. На белом фоне засеянного озимой пшеницей поля темнела тоненькая змейка речки-вонючки. Над самой реч­кой, не больше чем на полметра, от теплой воды поднимался пар. За полем черной стеной стоял яб­лоневый сад. Было необычайно тихо. Хруст снега даже от самых осторожных шагов казался невыно­симо громким.

- Ну что, парашютист, - спросил Семен Алексан­дрович, - как думаешь, утка не ушла?

- Надеюсь, нет, - ответил я бодрым голосом. Дожидаясь, минут пятнадцать восхода солнца, никто из нас ничего живого вокруг не заметил. Ког­да света стало достаточно, чтобы видеть дичь на расстоянии 40 шагов, мы встали попарно по обе стороны речки-вонючки и медленно пошли вдоль дымящегося русла.

Неожиданность ждала нас уже на первой излу­чине. Кардан забеспокоился, обнюхивая нависаю­щую над водой снежную шапку, хвостик его ожив­ленно закрутился. Все остановились, подняли ру­жья на уровень груди.

-  Гони его, Кардан, гони, - скомандовал Семен Александрович.

Делая ложные выпады на невидимую дичь, со­бака старалась изо всех сил, но, чувствуя непроч­ный снег под ногами, подойти ближе к воде опаса­лась. Стоявший ближе всех к Кардану Сан Саныч поспешил на помощь. Не успел он сделать и пару шагов, как из-под снежных наносов в небо начали вырываться упругие яркие кряковые селезни. Птиц было не меньше десятка. Они взлетали без особых усилий, подымая над пробитыми телом лунками небольшие снежные фейерверки. Один селезень свалился после выстрела Семена Александровича, одного сбил Сан Саныч, Сашка дуплетом положил двоих. Тут же, немного сзади, в месте, которое мы уже прошли, встала на крыло еще пара. Я вскинул ружье и выстрелил, по силуэтам. Селезни продол­жали лететь пару секунд вместе, затем один из них быстро начал снижаться. Кардан без труда нашел его в небольшом пучке высохшей травы у края по­ля. От истоков реки-вонючки до ее дельты таких «утиных засад» было четыре. Чем ближе к саду, тем больше были стаи, а чем больше были стаи, тем ху­же мы стреляли. Спаниель всем своим возбужден­ным видом безошибочно показывал нам места си­док. Птицы взлетали дружно, шумным, живым об­лаком, а мы, разгоряченные, палили накоротке, вы­бивая вчетвером двух-трех селезней из стаи.

На подходе к саду у каждого в тороках болта­лась связка диких уток. Но все, включая Кардана, прекрасно знали - главная добыча сидит на разливе.

Мы собрались в месте, где речка, виляя между старыми яблонями, скрывалась в саду. Было реше­но разделиться, обойти разлив с четырех сторон, после чего начать медленно сходиться к его центру. Стрелять договорились при первой возможности, не дожидаясь, пока партнеры займут удобные по­зиции. Я сразу, сместившись правее места, где бы­ло болото, побрел занимать дальний правый край, Сашке достался левый. Два старших охотника и Кардан, получив в свое распоряжение ближние подходы, имели время полюбоваться долгождан­ным снегом.

В саду меня удивило отсутствие следов. Когда-то давно старый охотник Еремеевич рассказывал, что первый большой снег «держит» зайца день-два на лежке, а лиса при такой погоде иногда рыскает даже днем. Странно как-то было в таком удобном для дичи месте, как захламленный разносортными бурьянами яблоневый сад, не видеть по первой по­роше никаких знаков, указывающих на пребывание дичи. В прошлые сезоны тут всегда держались ко­сые. Да и в этом году, на открытие, недалеко от края подняли пару-тройку шустрых русаков. Теперь же я присматривался до рези в глазах ко всем темным бугоркам меж снежных наносов вокруг деревьев и не находил ничего, кроме заломившихся стеблей крупных сорняков, опутанных сухой травой. Так, каждый раз замирая над очередным серым «призра­ком», я вышел на край разлива. Вода над ним почти нe парила, по краям даже немного подмерзла. Из моей засидки был хорошо виден бродивший по своему сектору Семен Александрович. На другом конце болота из-под дерева выглядывал Сашка. Заняв удобное положение, хитрый сын дожидался, когда отец нагонит на него уток. Размышляя, как лучше поступить - спрятаться, дожидаясь пока дичь залетит, или пойти по урезу воды, рассчитывая на удачный выстрел при подъеме птицы, я заметил кружащего над садом средних размеров орла. Скорей всего, именно из-за орла утки взлетали так не­охотно. Я решил «топтать» по краю в направлении Семена Александровича. Мы с ним быстро сошлись ровно на границе секторов ответственности. Досада переполняла нас обоих. Семен Александрович гип­нотизировал пристальным взглядом окрестности.

- Ты видишь, не взлетают. Наверно, этого кривоносого, - кивнул он в сторону орла, - боятся. Жалко, нет сапог высоких, можно было бы прямо по всему болоту походить.

-  Ничего,- сказал я, поглаживая болтающихся на сворке зеленоголовых красавцев, - и так непло­хо взяли.

Помахав Сашке и Сан Санычу руками, мы нача­ли выходить из сада. В тот самый момент, когда на­ше с Семеном Александровичем разочарование было продемонстрировано разворотом к дымяще­муся болоту спиной, Сан Саныч, покидая засидку на четвереньках и развернувшись головой в сторо­ну, противоположную направлению движения, по­казывал свое недовольство еще более радикаль­ным местом - большим бригадирским задом с прилипшей к нему во время сидения икебаной из сухих веточек и листиков. Выбиравшийся из-под яблони таким странным способом Сан Саныч на­верняка был страшнее любого орла. Крупный табун уток не выдержал психологической атаки, с шум­ным треском крыльев и кряканьем взлетел из бли­жайших притопленных водой зарослей. Птицы, быстро набирая высоту, ринулись на нас. Мы вски­нули стволы. Утки, заметив движение, сразу сдела­ли невероятный вираж вправо и вверх. Через се­кунду они уже были над головой, но на дистанции, предельной даже для случайного попадания. Я опустил ружье, Семен Александрович с задорным криком «Э-э-х!» выпалил бесполезный дуплет по исчезающим в небе селезням.

Сделав круг над садом, гонимые орлом птицы резко снизились к верхушкам деревьев в той части разлива, где прятался Сашка. Их никто не потрево­жил, и утки начали заходить на посадку по старому маршруту, быстро приближаясь на выстрел. На этот раз мы оба замерли, пригнувшись к невысоким ку­чам сваленных при обрезке веточек. Тут до того ти­хо сидевший у ног хозяина Кардан неожиданно громко гавкнул. Семен Александрович, как по ко­манде, вскочил в полный рост. Селезни, снова уви­дев раньше времени суету на земле, взмыли в небо без выстрела. Кардан, почувствовав, как некстати он погорячился, весь сжался, уши его от непомер­ного чувства вины и полного раскаянья повисли еще больше.

-  Чего ты орешь?! - закричал на собаку хозяин, опуская ставшее бесполезным ружье. - Ты дума­ешь, я сам не знаю, когда стрелять?! Как дал бы те­бе по морде чем-нибудь, знал бы как вмешиваться не в свое дело.

В тот самый момент табун заложил в небе оче­редной вираж. Что-то темное, неопределенной формы, отделилось от него и понеслось по крутой параболе вниз. Когда у падающего объекта начали угадываться безвольно заломленные вверх крылья и длинная шея с зеленой головкой, стало ясно и ме­сто его возможного приземления. Со всей священ­ной ненавистью верного камикадзе крупный селе­зень обрушился на согнутую спину Семена Алексан­дровича, как раз занятого разговорами с собакой. Неожиданная утиная атака сделала собеседников гораздо ближе друг к другу. Склонившийся в нази­дательной позе хозяин после сильного удара пова­лился на четвереньки, уткнувшись при этом по са­мые уши в небольшой сугроб. Кардан потерял пос­ледний собачий рассудок, увидев такое панибрат­ство. От переполнивших его чувств он встал перед­ними лапами на плечи Семена Александровича и принялся слизывать остатки грязного снега с пере­кошенного от недоумения лица. Смеяться было не­прилично, не смеяться было невозможно.

-  Батя, тебе не больно? - спрашивал видевший все со стороны Сашка, пытаясь побороть перепол­няющее его желание разразиться хохотом. Семен Александрович удивленно крутил в руках селезня.

-  Да не больно, не больно. Только не могу по­нять, чего он сдох.

Мы все по очереди рассматривали добычу. На птице не было видно следов дроби, ни одной сло­манной косточки, ни одной кровинки на пере. Рань­ше ничего подобного никто из нас не видел. Разум­ного объяснения не было. Дурацкая версия была одна, как всегда у Сашки:

- Я знаю, в чем тут дело, - притворно картавил Сашка, заглядывая в раскрытый клюв птицы, как терапевт в рот больного. - Вы просто не видели зад Сан Саныча, когда он покидал свое лежбище, - это же настоящий шатун, вылезающий из берлоги на два месяца раньше срока. У меня самого серд­це от испуга екнуло. Утак, судя по размеру, уже давно не юноша. Нервишки слабенькие, вот и переволновался.

Сан Саныч резким рывком отнял у племянника утку.

- Дай сюда... Его убил не мой большой зад, а твое дебильное лицо.

Пока мы выбирались из сада, он очистил птицу от перьев и нашел на груди место попадания одной дробины.

- Вот оно, - громко объявил утиный патолого­анатом, тыча толстым пальцем в маленькую ран­ку. - Семен, когда стрелял «в небо», все ж сдуру попал. Могу поспорить, у вашего перепуганного утака полные легкие крови. Дробина его прошила, и он летал, пока кровь заполняла легкие, а потом раз и... и все.

- Что «и все»? - спросил Семен Александрович.

- А то, - разъяснил Сашка, - что потом увидел зад Саныча и все, упал. Хорошо хоть инспектор наш, батя, на тебя не упал. Он ведь то же самое видел.

Выбравшись из старого сада, мы растянулись по заснеженному озимому полю большой, непро­порционально вытянутой вдоль виноградника, подковой. Идти по неглубокому мягкому снегу было необы­чайно приятно. Я взглянул на гордое шествие своих друзей. От сгорбленных, три недели месивших грязь по полям неудачников не осталось и следа. Утренние трофеи своей тяжестью увеличивали наш вес как охотников и в прямом, и в переносном смысле. Каждый, не сговариваясь, прицепил их слегка небрежно (как бы показывая, что такая до­быча лишь результат пробных, не самых удачных выстрелов), но на самом видном месте. Походка, манера держать ружье, многозначительные взгля­ды вдаль, почти величественные жесты рук и почти небрежные плевки под ноги - все демонстрирова­ло полное удовлетворение охотничьего «эго» в са­мых забавных его проявлениях.

На коротком фланге раздался приглушенный дуплет. Заяц встал у младшего Калийниченка. Дале­ковато для точного выстрела и в самый раз для кра­сивого. Сашка дважды положил дробь под самый хвост, по привычке «кинув стволы по ушам». Заяц аж вытянулся на длинных, двухметровых скачках. Он уже не бежал, он летел над самой землей. Не­большое серое тельце, казалось, сейчас разорвется на части от такого немыслимого напряжения всех заячьих сил. Мы с Сан Санычем (середина загона), особо не прячась, присели на снег. Семен Алексан­дрович, которому было на что рассчитывать, замер на краю широкого междурядья, под обвитым вино­градом бетонным столбиком. Кардан с безразлич­ным видом сидел у него между ног. Русак шел на охотника и собаку в лоб, дистанция с каждой секун­дой сокращалась до критической.

- Чего он тянет, - шептал Сан Саныч, - стреляй, уйдет в виноград.

В тот же момент, словно услышав брата, Семен Александрович выстрелил. Заяц слегка завалился на бок, мгновенно как-то просел, потерял скорость. Второй выстрел стеганул снег намного позади зверька.

-  Есть! - вскрикнул стрелок, радостно замахав руками. - Кардан его сейчас придавит.

Однако было видно, что русак, «битый по зад­ним ногам», падать, похоже, не собирался. Все так же упрямо заяц стремился в заросли винограда. Возможность добить его сразу была упущена. Вме­сто перезарядки ружья Семен Александрович ис­пользовал руки (и отчасти ноги) для разъяснения Кардану, широкими убедительными жестами, ос­нов гона дикого зверя собаками. Когда в ход пошли обутые в валенки аргументы сорок пятого размера, спаниель принялся за дело. Собака нехотя, споты­каясь о заснеженные кочки, побежала наперерез подранку. К тому времени серая заячья спина уже мелькала в виноградных междурядьях метрах в ста двадцати от края. Первый русак, казалось, безна­дежно утрачен.

Собравшись вчетвером около места, где заяц ушел в виноградник, мы внимательно рассмотрели входной след. Отпечаток левой задней лапы был бесформенным, вывернутым наружу, не одинако­вым от одного скачка к другому. Через каждые три-четыре метра на следу оставалось немного крови.

- Ясно, - сказал Сашка, - батя только переломал зайцу конец лапы, скакательный сустав. С такой ра­ной пешком его можно весь день гонять.

Сан Саныч подтянул патронташ на живот.

- Жалко упускать... хороший подранок.

Я посмотрел на погрустневшего Семена Алек­сандровича и озвучил вопрос, уже заданный взглядом.

-  Что будем делать? Может, пойдем по следу? Кардана все равно надо найти.

Вдруг далеко-далеко, в том месте, где вино­градник примыкает к персиковому саду, как ответ на мой вопрос, раздался еле слышимый лай нашей собаки. Через пару секунд лай повторился, но уже, показалось, ближе, потом опять еще ближе. Мы пе­реглянулись в недоумении. Семен Александрович хитро улыбнулся.

-  Мужики, чтоб я сдох, Кардан зайца гонит. Надрывное, почти истеричное тявканье прибли­жалось. Сашка радостно потрепал меня по плечу.

- Слышишь, Петя, как заливается. Вот это соба­ка так собака, настоящий гончак.

-  Да, Саша, не зря классики говорили, что нет больше радости для настоящего охотника, чем по­слушать «музыку гона».

-  Что-то ваш гончак таким голосом странным лает, - заметил Сан Саныч, приглядываясь к бурья­нам, - будто ему заяц что-то откусил.

Неожиданно собачий лай стих, а потом послы­шался снова, явно удаляясь к дальней ореховой посадке.

-  Крутит зверь, - сказал Семен Александрович. - Давай, быстро растягивайтесь по «стометровкам».

Больше часа нам пришлось слушать, как Кар­дан, тявкая, шарахался по винограднику.

Подмерзнув без движения, мы начали бродить вокруг номеров, постепенно снова собираясь в од­ном месте.

Сан Саныч злился.

-  Что он так жалобно тявкает? Может, его там зайцы ловят и бьют? А, Петя, как думаешь?

-  Нормальный голос. По слабому, неопасному зверю гончак и должен заливаться на высоких но­тах. Вот если бы он гнал, допустим, волка или хотя бы лису, он бы погрубее лаял.

Для наглядной демонстрации я пролаял сначала, как мог противнее (подражая соседскому пекине­су), затем как мог грубее.

-  Ну вот, Саныч, где-то так.

Вдали снова жалобно взвизгнул Кардан. Сан Саныч плюнул с досадой в снег.

- Тьфу ты, гончак, господи прости. Судя по голо­су и твоим, Петр Николаевич, теориям, собака ваша мышей гоняет.

Прошло еще не менее пяти минут. Гон снова по­катился на нас. Я подошел поближе к застывшему как памятник Сашке. Заломив шапку набок и отто­пырив ухо, он, казалось, прислушивался к небу.

- Тихо... тихо, - прошептал он нервно, - кажись, у нас сейчас будет гость.

Я, стараясь не шевелиться, сосредоточенно раз­глядывал просветы между отдаленными припоро­шенными бурьянами. Тихий хруст снега заставил вздрогнуть каждую мышцу закоченевшего тела. На широкое междурядье, делившее виноградник на равные стометровые отрезки, выскочил измученный заяц. Бег русака уже не напоминал полет, скорее он был похож на конечную фазу неудачного приземления. Неуклюжие рывки вперемешку с кувырканиями и падениями сменялись попыткам притаиться через каждые двадцать пять - тридцать метров. За несчастным подранком неотступно следовала собака. Кардан легко находил беглеца по сплошному кровяному следу, но поймать не moг. Как только от собачьих зубов до заячьей шеи оста­валась какая-нибудь пара метров, отдохнувший зверек уходил в отрыв. Кардан нюхал лежку, хватал в пасть пропитанный кровью снег, с досадой взлаи­вал и продолжал погоню. Мне никогда в голову не приходило жалеть здоровую, полную сил дичь. Скорее наоборот - звериное чутье, порой невидан­ная отвага вызывали неподдельный восторг. Не­повторимая красота отчаянной борьбы диких жи­вотных на грани жизни и смерти рождала во мне сложные чувства. Я страстно желал добыть трофей, был безмерно счастлив первые минуты обладания им и испытывал разочарование, усиленное чувст­вом вины, наблюдая, как за два-три часа зверь или птица превращаются в одеревеневший, плохо пах­нущий кусок мяса.

Я поднял стволы на подранка. Заяц и гончак шли по одной линии. Стрельба из такого положения бы­ла опасна для Кардана. Мысли заскакали в голове, как черные кончики то заячьих, то собачьих ушей над прицельной планкой. Стрелять - не стрелять? Все равно его надо добить, он больше не жилец. Все зайцы кончают жизнь в роли еды, но этот боролся до конца, даже с побитой лапой. Кардан почти дос­тал его...

Русак оставил виноград в последней отчаянной попытке убежать от преследователя. Точным выст­релом Семен Александрович остановил зайца на краю озимого поля, в нескольких метрах от того места, где совсем недавно перебил бедолаге зад­нюю лапу. Кардан с вожделением впился в шей­ные позвонки бьющейся в агонии жертвы. Через секунду все было кончено. Новый трофей под­твердил безмерность таланта нашей верной соба­ки, ярко сверкнувшего новой гранью - способно­стями гончака.

Недалеко от места событий, на широком топо­лином пеньке, был сразу же организован торжест­венный обед в честь охотничьей доблести спание­ля. Виновник торжества растерянно слюнявил обре­занные заячьи лапки. Закуска настоящего гончака ему явно не нравилась, он рассчитывал, как мини­мум, на колбасу. Только безвыходное положение вынуждало Кардана грызть противные сырые сухожилия с шерстью.

Мы же хорошо выпили, настроение было прекрасное - новогоднее и охотничье одно­временно. Семен Александрович провозгла­сил шестой тост, долгий и витиеватый, как на Дне работника сельского хозяйства.

- Я, - говорил наш предводитель, - счаст­лив в этот солнечно-снежный день поздра­вить всех вас, собравшихся по случаю дня, - тут он немного сконфузился, но ненадолго, - по случаю дня успешного начала охоты наше­го уважаемого Кардана на должности гонча­ка. Что я хочу сказать? Я хочу сказать, что пус­кай юбиляр и не всегда прав, не всегда пра­вильно понимает критику и гадит в летней кухне, за что, соответственно, мама Надя ру­гает меня, как его прямого руководителя. Зато сегодня наш передовик показал все преиму­щества коллективной загонной охоты и, я бы даже сказал, коллективной формы труда в сельском охотничьем хозяйстве. Трудовое ут­ро показало, насколько возрос сбор куропаточных, а также прочих утино-пернатых куль­тур. Я убежден - с сегодняшнего дня ни один заяц не сможет безнаказанно топтать наши, так сказать, поля, не унести такому позорному зайцу свою позорную шкуру на своих позор­ных ногах, глядя при этом позорными косыми своими глазами в наши честные трудовые глаза, а также слушая своими позорными ушами гордый лай дорогого именинника и передовика. Урожайность достигнет 0,3-0,7 центнеров заячьего мяса с гектара с одновре­менным ростом маточного поголовья во всех отделениях, что превышает показатели про­шлого года на 165,7%. Земной поклон тебе за твой трудовой героизм, дорогой Кардан. Поз­дравляю тебя и всех вас, дорогие друзья, с днем рождения нашего дорогого гончака. Пью за его здоровье.

Семен Александрович одним махом осу­шил алюминиевую кружку и бросил ее через голову в кусты. Мы с Сашкой без сожаления сделали то же самое (у нас были пластмассо­вые стаканчики).

Последний трезвенник, не оценив благо­родного жеста широких душ, полез на четве­реньках в кусты за посудой, бубня при этом в наш адрес всякие гадости.

- Слава богу, вас участковый нарколог не видит. Когда трезвые, умными не назовешь, а как выпьют - полные придурки. Вы еще ружья повыкидывайте на радостях, вам теперь гон­чак ваш новорожденный зайцев досмерти за­гонять будет.

В эти счастливые мгновения мы не знали, что ожидает нас после обеда, когда в нерав­ном поединке со зверем гончак навсегда по­гибнет в нашем Кардане.

 

Художник Александр дегтев
Охота и Рыбалка 21 век № 2 - 2007