Петр Олейник

 

Часть 2. Смерть.

После обеда было решено продолжать топтать «счастли­вую» озимку. Глупо было покидать место, где нам так ши­роко улыбнулась удача. Немного отдохнув на холоде, мы быстро растратили набранные градусы. Бледное солнце, еле видневшееся сквозь тучи, застыло в зените. Светового дня осталось три с половиной часа. Такая неожиданная новость, объ­явленная Сан Санычем, выветрила последний хмель из головы. Слег­ка пошатываясь, загон двинулся в сторону большого оросительного канала.

Я шел, далеко выдвинувшись вперед, на фланге, примыкающем к массивам фруктовых деревьев и винограда. Справа от меня на пару километров раскинулась озимь, слева чередовались разносортные фруктовые сады.

Я дошел до края большого канала. Хотя сам по себе канал в шири­ну не превышал пяти метров, перебраться через него было невозмож­но. Глубокий желоб, выложенный скользкими бетонными плитами под большим наклоном, представлял собой серьезное препятствие. После снегопада и подавно не стоило испытывать судьбу. Я решил за­маскироваться около ближайшего куста и подождать остальных охот­ников. Мало ли как сложится ситуация в поле, вдруг какого зверя и на­гонят на мою засидку.

Маскировочное пончо из обрывков белого парашюта очень гар­монично колыхалось на ветру, в такт прогнувшимся под тяжестью сне­га тонким веточкам облюбованного мной шиповника. Канал был у ме­ня за спиной, а перед глазами поле с озимыми примыкало к вино­граднику. Калийниченки не видели меня, хотя нас разделяло не более двухсот метров. И вот когда уже стали хорошо различимы лица охот­ников, когда я почти придумал, как их напугать, на краю виноградни­ка мелькнула серая тень. Бесшумно упали крупные комья снега с про­волоки, натянутой по виноградным рядкам; сердце бешено заколоти­лось, словно хотело оторваться и забиться в самый дальний уголок те­ла. Вначале я не мог рассмотреть, какой зверь так спешит прямо мне под ноги, а когда рассмотрел, от удивления забыл снять ружье с пре­дохранителя. Странное существо, по всем пропорциям похожее на зайца, а по размеру на маленькую козу, стараясь не попасть охотни­кам на глаза, спешило в заброшенный сад. С каждым скачком, увели­чивая скорость, существо явно готовилось к прыжку. Неужели прыг­нет через канал, мелькнула у меня в голове догадка, от которой охот­ничья страсть уступила место любопытству. Так и случилось. Огром­ный, как выяснилось потом, русак, хорошо разогнавшись, мощно и одновременно грациозно, словно воздушный акробат в цирке, от­толкнулся от одного бетонного берега и полетел к другому. По точным и уверенным движениям было видно, что такие фокусы он делает не впервые. Но на этот раз снег изменил ситуацию. Не долетев до проти­воположной стороны канала считанные сантиметры, заяц приземлился на скользкую плиту. Когти отчаянно скребли ле­дяную корку на бетоне, вокруг медленно сползаю­щего вниз широкого зада нарастал снежный бруст­вер, не давший в конечном итоге испытать зверю на себе все коварство тоненького льда. Медленный спуск в «ледяную ловушку» прекратился в метре от катастрофы. Заяц ощутил всю щекотливость своего положения. Подчиняясь главному инстинкту потен­циальной добычи в борьбе за свою шкуру, русак за­мер во вполне естественной позе - подобрав под себя лапы и заложив уши на спину.

Надо было видеть красоту этого великана, этого травоядного гиганта полей, садов и огородов, этого диплодока дачных грядок. По мощной, широкой, шире, чем у собаки средней величины, спине стру­ились темно-серые с голубоватым отливом волны густой шерсти. Вытянутые уши заходили далеко за лопатки. Попадись такие уши начинающим антро­пологам при раскопках, они бы решили, что здесь когда-то паслись бесчисленные табуны диких ос­лов. На шее проступали тремя бугристыми рядами складки кожи, которым позавидовали бы мастифы на собачьих выставках. Четыре огромных желтых зуба хищно выглядывали из-под раздвоенной гу­бы, как клыки у старого вепря. Кроме того, у зайца был благородный морщинистый лоб, как у Сократа в пору самых тягостных раздумий, и большие, не в меру удивленные глаза восточной красавицы, впервые увидевшей хана без штанов.

Закончив загон в поле, слегка расстроенные охотники, не замечая меня в засаде, шли вдоль ка­нала, приглядываясь к хламу, валяющемуся на дне бетонного желоба. Вмерзшие в дно остатки коровь­его скелета вызвали живой интерес.

-  Смотри, Сашик, - кивнул головой в сторону костей Сан Саныч, - видишь, какие в пору молодо­сти твоего папы зайцы водились.

Я вскочил из-под куста, приукрасив свое появ­ление резким выкриком - «Гу!..», указывая одной рукой на притаившегося русака.

-  Почему водились, Саныч, тут и сейчас почти такие же бегают. Вон посмотрите, какой красавец сидит.

Все Калийниченки, включая Кардана, вздрогну­ли от неожиданности.

-  Вот это да, - только и смог выдохнуть Семен Александрович, - таки не перевелись богатыри на нашей земле.

Я детально рассказал все, что видел, пока сидел в засаде, немного добавив деталей от себя, для красоты.

-  А почему ты не стрелял? - спросил вечно подозрительный Сан Саныч. - Говоришь, что заяц недалеко от тебя пробежал.

- Почему не стрелял, почему не стрелял! - рассмеялся Сашка. - Ты видишь, зверюга какой! Петя от таких зайцев прячется. Хорошо, что мы подошли, а то и сидел бы тут до утра, пнем прикидывался.

Мы перешли через мостик на другую сторону канала. Заяц сидел на старом месте, всего в каких-то пятидесяти метрах от заброшенного са­да, куда он так стремился.

- Ну как, будем косого брать? - спросил Семен Александрович, ак­куратно протаптывая одной ногой снег немного в стороне от лежки. - Застрелим, а потом полезем доставать или как?

Мы переглянулись. Задача, действительно, была не из простых. Хорошо если после первого выстрела заяц не двинется с места, а если у него хватит сил забиться куда-нибудь в камыш или, того хуже, про­ломить своим весом полынью и уйти под лед? Да мало ли вообще, ку­да может понести чумного подранка. И что останется делать? Бродить по вязкой каше из ила и кусочков льда, перекидывать промерзшие ко­ряги? Нет, тут нужен был другой подход. Неожиданное предложение родилось у Сашки.

-  Стрелять беспомощного зайца не по правилам. Мы настоящие охотники, а не фуфлыжники... Надо дать ему хоть маленький шанс спастись.

Семен Александрович, тронутый благородством сына, безогово­рочно поддержал его предложение.

-  Молодец, сынок, вижу, моя кровь тебе бьет в голову. Мне также пришелся по душе Сашкин план.

-  Раз такое дело, давайте думать, как зверюгу наверх вытащить. Идея сразу не понравилась Сан Санычу.

- Не кровь... что-то другое в головы всем вам бьет. Надумали зай­ца спасать... тоже мне зеленый патруль. Может, будете его подкарм­ливать до весны, имя ему дадите?

Недолгие споры все же закончились триумфом истинного охот­ничьего духа. Прикинув на глаз возможные пути убегания русака пос­ле спасения и последующего освобождения, мы пришли к пониманию неизбежности единственного маршрута - через широкий проем в ши­повнике в старый черешневый сад. Куда же еще?

- А если он, допустим, повернет не вправо, в сад, - не унимался Сан Саныч,- а влево, через мостик и обратно в виноград?

-  А правда, Петь, - засомневался Сашка, - вдруг он, падла не­благодарная, того... налево вильнет? Мы его спасем, а он не оценит, не захочет за добро добром отблагодарить. Нас не хватит все лазы перекрыть.

Я был поражен неожиданными переменами во взглядах главного идеолога спасения.

- Ты же сам предложил?

-  Ну, предложил. Что уже пьяному человеку и предложить ничего нельзя?

Семен Александрович прищурил глаза на виноградник.

- Не пойдет он через мостик. Зачем ему спешить в виноград, если он только что, убегая оттуда, прыгал куда попало. Да к тому же не уй­ти ему в любом случае, - Семен Александрович нежно потрепал Кар­дана за ухо, - у нас теперь гончак есть.

Мы сделали петлю на одном конце десятимет­ровой стропы, которой раньше, когда Кардан рабо­тал по специальности подружейной собаки, его привязывали к хозяину. Другой конец стропы на­мертво пристегнули к ошейнику новорожденного гончака. Накинуть импровизированное лассо на го­лову русака долго не удавалось, заяц весь вжался в снежный бруствер, злобно выглядывая из своего укрытия. После получаса бесполезных тренировок пришлось применить охотничью сноровку. Петлю разложили на тоненькой рогатинке, сделанной из камышовых стеблей. Сашка, как самый длинный, встал на четвереньки на краю канала, изо всех сил стараясь дотянуться хитромудрой конструкцией до заячьей головы. Зверь угрожающе заерзал, как тигр, готовящийся к прыжку. Сашка заволновался:

- Ой, Петя, по-моему, он что-то задумал, еще и уши у него прижаты.

Я еле сдерживал Сашку за ноги от сползания в канал. Еще немного, и он мог повторить судьбу зайца.

- Сашка, быстрей накидывай петлю, - хрипел я, от перенапряжения, с трудом выговаривая слова. - Не бойся, не было еще случаев, чтобы заяц, даже раненый, нападал на человека.

В конце концов, благодаря акробатическому та­ланту младшего Калийниченки, петля была набро­шена на голову русака. Заяц даже как-то случайно просунул в нее одну лапу, когда Сан Саныч принял­ся тащить его наверх.

Все вроде бы складывалось наилучшим обра­зом. И вот, в момент почти полного завершения операции спасения проявилась вся хитрость косо­го, вся его невероятная подлость, вся черная небла­годарность. Зацепившись лапами за твердую почву, заяц бросился прямо под ноги Семену Александро­вичу. От такого неожиданного и сильного рывка стропа выскользнула из окоченевших рук Сан Са-ныча. Вслед за зайцем ринулась собака. Все смеша­лось. Русак скакал из стороны в сторону, испуганно крича своим противным голосом, Кардан с лаем го­нялся за ним, все больше спутывая ноги охотников чертовой стропой. Мы, кувыркаясь в снегу, пыта­лись поймать связанных между собой животных.

Как правы были те, кто писал про псовую охоту! Именно так и можно все описать - стая свалилась, стараясь взять зверя по месту. В отличие от срабо­танных стай конца девятнадцатого века, мы зверя позорно упустили. Может быть, в тот день все выс­шие силы, ведающие охотой, были на его стороне, может быть, я готов допустить даже такое невероят­ное чудо, заяц понимал человеческий язык и под­слушал наш разговор, может быть, черт возьми, он сам заранее разработал план бегства. В тот момент я не удивился бы, узнав, что эта сволочь еще и в шахматы умеет играть. Косой хитрец непринужденно легко сбил всех нас в кучу. Заставил скакать на четвереньках за куцым хвостом, как полных идио­ме вроде не глупых, обвешанных патронами и ружьями мужиков, а сам красивым броском ушел по мосту через канал. Ушел, негодяй, налево, обратно в виноградник. За ним неотступно, привязанный в буквальном смысле слова гнался Кардан. Ради  справедливости надо сказать, что фра­за «гнался Кардан» слегка приукрашивала ситуацию. Со стороны погоня больше напоминала катание на санях. Заяц словно вез собаку, а той не очень нравилось, и она пыталась, к сожалению, безуспешно затормозить или хотя бы объехать попадающи­еся на пути кусты, бугры и деревья.

-  Смотри, куда он пошел! - кричал Сан Саныч, тыча рукой в удаляющихся животных. - В сад он пойдет... другого пути нет. Тоже мне знатоки!

Семен Александрович нервничал не меньше брата.

-  Ты бы орал громче, «а вдруг налево... через мост... в виноград». Выдал ему, блин... все... Ладно, не боись, - сказал он вдруг совершенно спокойно, взглядывая широкий след на снегу. - Кардан зайца все равно не упустит, - а потом с хитрой улыбкой добавил: - даже если сильно захочет.

Продолжение охоты для каждого из нас сложи­тесь по-разному. Я и Сашка, пробежав виноградник по разным флангам, заняли наилучшие лазы на выходе. Я забрался на большой орех, не доходя двадцати метров до угла персикового сада, Сашка залег под столбиком, около поля с озимой пшеницей. Сан Саныч остался сторожить мостик на тот случай, если зверюга задумает утянуть нашего гончака в логово среди старых черешен. Семен Александрович встал на след. Из моей засады хорошо просматривалась вся окружающая местность. Сна­чала я наблюдал за Калийниченками в бинокль. Как один из них, усевшись около опоры моста, доедает остатки обеда, как второй, прислушиваясь к гону, смешно вытягивает шею, как третий бредет по снегу, что-то разглядывая под ногами. Кардан с зайцем на глаза не попадался.

Неожиданно, метров за триста от края виноградника, в небе застрекотала стайка куропаток. Я посмотрел в то место, откуда взлетели птицы, и среди  дальномерных рисочек старого артиллерийского бинокля увидел сначала следы, а потом и самих участников гона.

Жизнь гончей собаки повернулась к Кардану худшей стороной. Конечно, может быть, и удобно гнаться за добычей, скользя на боку по первой пороше, но были и неудобства. Добыча не любила прямых и ровных путей, ее тянуло в заросли, тянуло через кусты. Тугой ошейник сдавливал горло, отчего могучий лай выродился в уродливый визг, в нем даже появились истерические интонации. Такой голос более уместен не на охоте, а при облаивании пьяного соседа, по­стоянно стремившегося, возвращаясь домой, догнать спаниеля и дать ему пня. Проверенная тактика гончих собак, рассчитанная на то, чтобы измотать противника, использовалась Карданом до примитивного бу­квально. Незыблемая военная аксиома - «тактика как наука пишется кровью», оказалось, может толковаться довольно широко. На каждом столбике по пробитой гоном трассе оставались кровавые знаки со­бачьего мужества. Крупные репейные шарики висели на несчастном Кардане, как ордена за взятые снежные высотки. Казалось, что Кардан не преследует зайца, а выгуливает его, нехотя сдерживая не в меру шу­строго питомца. Бедняга даже не пытался использовать зубы, и я по­нял почему, когда увидел, как Кардан отлетел на пару метров после мощного удара задними ногами ловко перевернувшегося на спину в момент опасности русака. Весь мир ополчился против молодого гон­чака. Отступать было некуда, позади хозяин, впереди тугая стропа.

Семен Александрович пошел по следу тяжелой рысцой. Где-то под озимыми глухо и протяжно хлопнула Сашкина «тозовка». Звук, похо­жий на шум выбиваемых во дворе подушек, покатился над полем. Я оставил бинокль, взялся за ружье. Сразу же из глубины виноградника показалась хорошо заметная на снегу рыжая спина. Молодой лисовин семенил в сторону персикового сада, аккуратно перепрыгивая натяну­тую вдоль рядков проволоку. Зверь прибежал прямо под мой орех. Любопытство его погубило. Он не нюхал ветер, не прислушивался к шуму впереди себя, не приглядывался к развешанным на деревьях па­рашютам. Он так и умер, удивленно заглядывая через плечо, как заяц с собакой попеременно гоняют друг друга.

На втором круге русак проволок измученного гончака метрах в ше­стидесяти от моего номера. Семен Александрович выглядел не намно­го лучше питомца.

- Кардан, Карданчик, - кричал он, - задуши его, убей его... убей эту сволочь, я еще одного круга не выдержу.

В голосе попеременно менялся тембр, передавая вместе со слова­ми то злобу, то отчаянье. Вероятно, где-то так звучит свободный пере­вод на человеческий язык «песни» настоящих гончих собак, заклады­вающих шестой круг по шустрому зайцу.

На мосту Сан Саныч поднял беспорядочную стрельбу, как при обо­роне линии фронта. Я не поверил лучшей оптике Харьковского меха­нического завода. На снегу валялась пара куропаток, огромный фазан, лежа на спине, в агонии хлопал себя непослушными крыльями по яр­ким бокам.

Третий круг стал для собаки настоящим третьим кругом ада. Таска­ние Кардана на веревке по угодьям было так похоже на искупление грехов в стиле толстых индусских книг - сложенная из разноцветных кусочков парадоксов, иронии и мудрости картина Страшного суда. Го­няясь всю жизнь за дичью в блаженном экстазе, на этот раз спаниель хрипел, задыхаясь в широком своем ошейнике, не имея возможности ни догнать, ни бросить зайца. Вся его ловкость была бесполезной, вся его злоба была смешной, вся его былая отвага превратилась в пре­зренное смирение. Дольше медлить было нельзя. Спрыгнув с дерева, я побежал на перехват, в полный рост, не заботясь о маскировке. За­метив меня, заяц бросился в ближайший проход в густом виноград­ном ряду. Тело Кардана при таком резком повороте благодаря центро­бежной силе сместилось от проделанного лаза на полметра вправо и заклинило между толстыми крючковатыми стволами старого «рыкацетели». Стропа натянулась как струна. Русак некоторое время отчаянно метался из стороны в сторону, пока, окончательно запутавшись, не притих под большим кустом. Злобно скаля зубы через раздвоенную губу, он следил за моим приближением. Мне не составило бы труда добыть зверюгу, но я был убежден, что Семен Александрович выстра­дал это право и сам должен отомстить за позор нашей охотничьей со­баки. Несчастный Кардан лежал недалеко от мучителя, последние признаки жизни тонкой желтой струйкой покидали его тело. Со всей ненавистью, на которую был только способен, хозяин Кардана выпа­лил дуплет по серому бугорку в переплете веток.

Заяц, как ни в чем не бывало, выскочил из кустов с обрывком стро­пы на шее, легким движением, словно почесал за ухом, снял этот об­рывок, вызывающе взбрыкнул задними ногами и скрылся в сумерках. Семен Александрович обессилено сел на снег.

Мы разожгли небольшой сигнальный костер, сделали по паре глотков коньяка из моей фляжки, остатки залили в пасть тихо скуля­щей собаке. Я посмотрел на сверкающее небо. Созвездие Гончих Псов запуталось в верхушке орехового дерева, созвездие Зайца скрывали густые темно-синие облака с серебристыми краями.

- Сегодня небо благосклонно к косым, - сказал я, бросая в огонь охапку сухого бурьяна.

Семен Александрович поднял глаза вверх.

- Завтра Новый год, - сказал он тихо, - это ж надо... а так все хоро­шо начиналось.

Он взял Кардана на руки, вытер снегом глубокую рану на груди - две широкие полосы, оставленные заячьими копями.

-  Петя, посмотри, вот они, клыки кабана из старого сада.

-  Ничего, Семен Александрович, - успокаивал я друга. - Кардан выживет.

- Кардан-то выживет, а вот гончак в Кардане умрет навсегда.

- Да не грустите вы так, Семен Александрович, все же Новый год. Из темноты доносился Сашкин голос, поющий под аккомпанемент снежного поскрипывания. Голос быстро приближался.

-  В лесу родилась елочка, - выдыхал Сашка морозный воздух в такт бегущим ногам, - в лесу она росла. Зимой и летом стройная, зеле­ная была. Трусишка зайка серенький под елочкой скакал, за ним охот­ник чокнутый трусцою пробегал.

Семен Александрович окрикнул сына.

- Ты на кого это фигню всякую поешь?

Сашка подбежал к костру и бросил к отцовским ногам окоченев­шего русака.

- Про себя, батя, про себя... и про вас тоже. Там Саныч сзади вязан­ку птиц прет да все бубнит, жрать хочет.

Прищурившись, Сашка внимательно посмотрел по сторонам:

- А где динозавр? Покажите мне гигантского зайцедока. Мы молчали.

-  Что, ушел?.. Эх, надо было его бить, когда он в канале пеньком прикидывался. Тормознули вы, дяди.

Я не выдержал такой неслыханной наглости.

-  Напоминаю, вытащить зайца из канала - это была твоя идея.

- А что вы меня, дурака молодого, слушаете. Мало ли по малолетству, какие глупости сказать хочется. Тут вон какие... - Сашка старался подобрать нужные слова, показывая руками, размер воображаемой головы, соответствующий масштабности ума ее обладателя, - гиганты мысли собрались. Один агроном-селекционер, груши с яблоками скрещивает, сливы получаются. Второй вообще дебеты с кредитами скрещивает, всякие там балансы выводит, и на тебе, старший сантех­ник их с толку сбил.

Я был готов удавить старшего сантехника, но ту наконец-то пришел голодный и холодный защитник моста. Он наклонился к огню, пощупал озябши­ми пальцами языки пламени.

- Сухари доедаете? Дома, наверное, все уже со­брались, сидят в тепле, едят, пьют, телевизор смот­рят. А вы тут на холоде за собакой своей прибацанной по бурьянам носитесь.

Сашка, отделясь от группы неудачников, подо­шел поближе к дядьке.

- Саныч, представляешь, они того здоровенно­го косого в упор, сидячего, били и все равно не кончили.

Сан Саныч бросил в огонь пару принесенных с собой больших шаров сухого перекати-поля.

-  Я видел их на последнем круге, когда темнеть начало, - сказал он, прикрывая лицо от десятков взлетевших в небо и завертевшихся в клубах дыма искр. - Саша, поверь мне, хорошо еще, что заяц тот их не кончил. Помоги мне снять рюкзак, я тут для всех вас гостинец припас, от зайчика. Новый год все-таки.

В рюкзаке, вместе с остатками обеда, лежала припрятанная Сан Санычем бутылка настойки «Охота». Мы с огромным удовольствием пили за Новый год, за здоровье Кардана, за хитрость и силу обманувшего нас зайца, за охоту. Настойка растека­лась приятным щекочущим теплом по венам, кос­тер постреливал сухими сучьями, с неба нам под­мигивал всеми своими звездами вечный охотник - Орион. По дороге домой мы горланили песни и смеялись.

И вот она нарядная на праздник к нам пришла.

И много, много радости детишкам принесла.

- А как батя бежал, видели? - хохотал Сашка, - А Петя как голос правильный показывал, Саныч, по­мнишь? а ну еще покажи... гав... гав... гав.

- Ты бы помолчал, мы охотники, а не фуфлыжники... ой, Петя, заяц на меня подозрительно смот­рит, уши заложил.

Даже собака наша, сидя в рюкзаке за спиной  Семена Александровича, пару раз весело подтявкнула, несмотря на все пережитое.

Через две недели спаниель снова начал бегать. К концу охотничьего сезона к нему вернулся инте­рес к охоте, а на закрытии он даже издали облаял снятую с зайца шкурку. Живых же русаков Кардан остерегался до самых последних своих выходов в поле. Семен Александрович часто огорчался из-за такого поведения собаки, Сашка и Сан Саныч смея­лись, я старался найти «обоснованные наукой» при­чины. Как бы там ни было, на привалах мы часто вспоминаем ту удивительную охоту, когда в один день в Кардане так блистательно родился и так му­ченически умер настоящий гончак.                   

 

 

 

Художник Александр дегтев

О и Р 21 в. №3 07 г.