Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Сейчас в чате 0 человек


Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Компания ОнНет комьюникейшнс предоставляет услуги на основании лицензий, выданных Министерством информационных технологий и связи РФ: Лицензия  42215 Телематические услуги связи; Лицензия  43502 Услуги местной телефонной связи, за исключением услуг местной телефонной связи с использованием таксофонов и средств коллективного доступа. Услуги Интернет позволяют клиенту получить быстрый обмен электронными сообщениями, доступ к различным страницам или серверам сети, получить дополнительные услуги, такие как создание собственных WEB-страниц, WWW и FTP-серверов, и регулярно получать новости.Подключив услугу выделенного доступа в сеть Интернет, Вы получаете высокую скорость доступа в сеть, свободный телефон и возможность получения неограниченного количества информации, доступной в Интернете.Подключив услугу местной телефонной связи, Вы получаете доступ к высококачественной связи, обеспечивающей быстрое и свободное соединение с любыми абонентами.Наша компания предлагает Вам семизначный номер городской телефонной сети Санкт-Петербурга, быстрое подкючение к сети и оперативную техническую поддержку.Услуги виртуальных сервисов мы стараемся предоставлять на основе свободного программного обеспечения. Над улучшением функциональности СПО постоянно работает большое количество разработчиков по всему миру.Одним из плюсов такого подхода является то, что при необходимости клиент может установить аналогичный пакет локально в своем офисе и пользоваться обширным функцоналом без необходимости переучиваться.

Библиотека

 

Смельницкий Ю.М.

Друг человека

„По твоему отношению к собаке,- я узнаю какой ты человек".Вейсс,-Член Конвента.
„Покажи мне твою собаку,- и я скажу какой ты охотник". Уольсмит,-старый кинолог

 

 

 

 

 

 

 

Друг человека - Смельницкий Ю.М.

Происхождение на земле собаки, также как человека, и всего, что на земле существует и существовало, даже самой земли,—совершенно неизвестно и относится к тайнам природы, сокрытым в запертом ларце, ключи которого тысячелетия искали люди, до сих пор их не нашли и едва ли когда-нибудь найдут.
      Во времена каменного века—собака уже существовала. Об этом свидетельствуют найденные в земле того времени костяки собаки.
      В древнейшей книге мира Зенда Весте—отмечен выдающийся ум собаки. На ассирийских и египетских памятниках, на древних фресках и резаных ножом рисунках, есть изображения догов и других собак.
      Открыв Америку, европейцы нашли на ней собак.
      В глубокой древности—собаки были найдены в Австралии, Азии и Африке, на малых и больших океанских островах, на крайнем севере и юге.
      Эти факты дают основание предполагать, что собака появилась на земле одновременно с людьми, и человек, этот величайший эксплуататор всего животного мира, явочным порядком овладел ею и использовал для охоты и охраны своих стад.
      Об'явив себя высшим из существующих на земле организмом, одаренным умом, даром речи, душой и сердцем, современный человек трактует собаку, как „бессловесное животное", имеющее только инстинкт,—как низший организм, лишенный не только дара слова, но души и сердца.
      — Собака, так она и есть ,,собака"... ,,Собака лает, ветер носит"... ,,Не человек, а собака"... „ Собаке,—собачья и смерть!"—говорят люди, обнаруживая пренебрежение к собаке.
      Такое отношение людей к собаке,—несправедливо вообще, и совершенно недопустимо к охотничьей собаке, как полезному работнику и другу охотника,—в особенности.
      Этому вопросу об отношениях охотника к собаке, я посвящаю свой рассказ.

I.

      Во всех охотах, в особенности—ружейной, охотничья собака составляет одну из главных охотничьих принадлежностей
      Она находит зверей и птиц (подружейная собака), гон зверей на охотах (гончая) и их ловит (борзая), отыскивает держит зверей на месте (лайка), добывает из нор лисиц и барсуков (такса).
      Как ружейный охотник, я скажу только о подружейных собаках, их назначении в охоте и желательных отношениях охотников к собакам.
      Промысловому охотнику,—собака добывает лося и медведя, зайца, белку и куницу, куропатку, тетерева и глухаря, утку, гуся и других охотничьих зверей и птиц.
      Охотнику эстету,—любящему природу и охотничью жизнь, собака доставляет не только пользу, как промысловому охотнику, но еще—и высокое наслаждение.
      Охота без собаки,—неполная охота; она ограничивает круг охот и лишает охотника многих радостей охоты.
      Но для того, чтобы вышеозначенные задания исполнялись необходимы: хорошая охотничья собака и должное к ней отношение охотника.
      Каким требованиям должна удовлетворять хорошая собака?
      Она должна быть чистокровной (аристократкой по происхождению), имея известных, еще лучше—премированных производителей, должна иметь хорошее чутье, быть послушной обладать другими качествами нужными для охотничьей работы.
      Большинство охотников удовлетворяются этими требованиями, и на полевых состязаниях и охотничьих выставках любуются красотой, поиском, дальним чутьем и послушании своих собак, измеряют их рост, обхват груди, длину щипца и прута, ставят баллы за чутье, быстроту и манеру поиска, стиль и красоту работы, за подводку и стойку, за дрессировку и подачу,—и выдают награды, аттестаты и дипломы.
      Не подлежит сомнению, что рост, сила, чутье и красота, передаваемые чистокровным происхождением,—очень ценные качества охотничьей собаки.
      Бесспорно и то, что питомники, выставки и полевые испытания охотничьих собак нужны и полезны, что охотиться с собакой-конопаткой, долго тыкающей носом в кочку, под которой сидит дупель, прежде чем она окончательно его найдет, —скучно и не веселит охотничью душу, что лучше охотиться с породистой собакой, нежели с дворнягой, имеющей овечью морду и хвост кренделем или крючком.
      Все это верно. Но определение качеств хорошей собаки, всей цены собаки,—только ее происхождением, чутьем, поиском и дрессировкой,—слишком кратко и не захватывает самого главного значения охотничьей собаки: — близости и привязанности к охотнику, делающих ее верным другом хозяина и как бы членом его семьи.
      Я видел у охотников-интеллигентов, безупречных полевых охотничьих собак, живших за глазами,—под наблюдением дрессировщиков и егерей.
      Охотники брали собак три-четыре раза в год на охоты, вежливо обращались с ними и, по возвращении с охот, снова отдавали в распоряжение своим егерям, а затем,—не видали собак до следующего года. Они пользовались собаками, как пластинками граммофона: когда нужно, навернут пластинки на вал, сыграют «номер» и положат в ящик,—доследующего раза.
      Этими служебными услугами, охотники ограничивали все свое отношение к собаке.
      — Хорошо работает в поле... Что же еще нужно требовать от охотничьей собаки?..
      Такие охотники,—прежние баричи, белоручки и спортсмены, с сильно развитой «игрецкой жилкой». Идейное содержание их охоты состоит только в том, чтобы поохотиться в своем, обществе, щегольнуть своей собакой, мастерски и много пострелять и других охотников обстрелять...
      Видел и других охотников молодых и старых, вымещавших на собаках свои промахи и охотничьи неудачи; они били собак плетью, палкой, пинали их ногами.
Видел такого охотника-интеллигента, который заметив, что собака сделала стойку, бежал к ней, неистово крича: «тубо, тубо!»—и после того, как собака, взволнованная этими
криками, подвигалась вперед и поднимала птицу, охотник стрелял, промахнувшись, бил собаку шомполом своего пистонного ружья, и сломав шомпол, лупил затылком ружейной ложи.
      Этот бой кончился только тогда, когда охотник переломил ложу о собаку.
      Я знал охотника, старого военного генерала, возившего на охоты особого „поротеля" собаки,—своего денщика Антона.
      — Знаете ли, когда я сам луплю собаку, то скоро устаю и очень волнуюсь... Пусть лучше ее Антошка лупит. Этот, мой чорт „Джек", удивительно сильная и крепкая к бою собака, и я не смогу его как следует пробить. Лежит и молчит, как будто не его лупишь!.. Антошка же,—сильный, и очень добросовестно, до крика, этого мерзавца жарит!—спокойно об'яснял необходимость присутствия денщика на охотах,—толстенький, и по наружному виду—добродушный, старичок охотник.
      Сидя на пеньке и покуривая сигару, генерал сладким голосом командовал:
      — Прибавь ему еще две порции, Антоша... В начале боя, Джек (красивый и крупный кобель кровей собак Ланского) молча переносил удары, а затем, когда Антон начинал потеть и „добросовестно пробивать" собаку, она орала благим матом, и только добившись этого крика, хозяин собаки прекращал дальнейшую выдачу дополнительных порций и ласково говорил Джеку:
      — Что подлец,—довольно получил сегодня!..
      Красный и вспотевший, Антон бережно укладывал, до следующего раза,—в генеральский ягдташ основательную кожаную плетку.
      Справедливость требует отметить, что генерал не сразу, а „опытным" путем разрешил вопрос о способах исправления своей собаки.
      По его мнению, у собаки был крупный недостаток,—далеко ходила (имела широкий поиск), и генерал не всегда во время поспевал своими короткими ножками к ее стойке.
      Желая устранить этот недостаток и заставить Джека ходить вблизи его ног, генерал привязывал к веревке парфорсного ошейника собаки вершинку березки с ветвями и листками.
      Но это средство не подействовало: задерживаемая цеплявшейся за кочки и кусты березкой, собака только в начале
охоты ходила вблизи хозяина, а затем, когда листья и ветки березки обрывались, снова искала вдали от охотника.
      Был испробован другой способ укрощения „негодной" собаки; к веревке ошейника привязывали основательный булыжный камень. Сильная собака, храпя и задыхаясь, тащила этот груз и далеко не уходила. Камень иногда выпрыгивал из кочек, и один раз, при особо энергичном движении собаки, сорвался с веревки и пролетел вблизи головы генерала.
      — С пудовым камнем,—собака вперед не идет. С маленьким,—камень свистит около головы...
      Убедившись в малополезности, и даже—в некоторой опасности принятых мер, генерал перешел к последнему средству воспитания своей собаки—ожесточенной ее лупке денщиком, и остановился на этом способе обучения, предполагая, что он достигнет цели.
      После нескольких экзекуций, почти изувеченная Антоном собака, с отбитым плетью задом, вяло бродила вблизи ног хозяина, а в случаях увлечения и удаления от хозяина, получала новую порцию внушения и уже до вечера, прихрамывая на задние ноги, чистила шпоры охотника.
      — Капризный мерзавец! Утром ходит, а к вечеру не хочет искать,—говорил генерал о своем Джеке...
      Как же реагировали собаки на эти побои?
      Они лежали у ног хозяина, дрожали, при особо сильных ударах стонали, и когда оканчивалась порка, к хозяину ласкались.
      Собаки—прощали человеку его грубое к ним отношение.
      Такие горячие охотники,—молодые опытом и старые годами,—еще не уяснили себе содержание охоты и необходимость мягкого,—разумного отношения к своим собакам.
      Не осуждая ни охотников спортсменов за их недостаточно полное определение всех качеств хорошей собаки, ни тех охотников, которые грубо обращаются с собаками, пишу свой рассказ не ради осуждения кого-либо и злобы, а для того, чтобы охотники прониклись любовью к охоте во всей ее совокупности и полнее ощутили все наши охотничьи радости, к числу которых относятся—и доставляемые охотнику его собакой.
      Я любил бывать на охоте, как в обществе охотников— спортсменов, так и в компании с крестьянами охотниками, если те и другие понимали охоту и любили природу.
      Любил собак аристократок по происхождению, восхищаясь красотой их сложения и форм. Любил и беспородных собак плебеек, если они имели, кроме полевых качеств, живое сердце и меня любили.
      Собаки, с хорошим происхождением и с такой же "школой", любившие только корм, даваемый им охотниками и не проявлявшие привязанности к своим хозяевам,—меня не удовлетворяли, и мне казалось, что охотничья собака, как необходимая принадлежность охоты, как живое существо имеющее ум и сердце, заслуживает большего к себе внимания, и совместная жизнь собаки с ее хозяином—должна проходить в полном контакте и гармонии друг с другом.
      Ум собаки, ее привязанность к своему хозяину, понимание его, верность и любовь к нему,—душу собаки, я ставил выше ее происхождения, охотничьей учености, правильности ее прута, носа и других наружных и полевых качеств, и поэтому—избегал брать взрослых и натасканных собак, которые знали (боялись) своего егеря-дрессировщика, или таких, у которых все хозяева,—кто их покормит.
      Мне даже не нравилось слово „натаска", напоминая о таскании собак на веревке, парфорсе, плети и других атрибутах „егерьского" обучения охоте.
      Большинство собак, натасканных при помощи этих средств, работают в поле—без своей инициативы (обезличены натаской). Работают, как ремесленники и бездушные машины (пластинки граммофонов), и я предпочитал приобретению готовой и чужой, выращивание своей собаки.
      Я брал щенят, воспитывал и обучал их охоте, без помощи плети,—лаской, повышением голоса и жестами, руки.
      — Из щенка,—можно вылепить что угодно, — говорит Беллькруа в своей работе „Дрессировка собак".
      И я лепил из своих щенят таких собак, каких мне было нужно.
      Собак с анонсом—у меня не было. Были посредственные, были и хорошие, были заурядные полевые работницы, были и художницы собаки.
      Но все мои воспитанники—меня знали, и я жил с ними в добром согласии и дружбе, и именно это,—я особенно ценил.
      Мои собаки никогда не жили в людских или на кухне, и дрессировщикам не отдавались. Они жили со мной, в моей ком-
нате. Их жизнь начиналась и шла на моих глазах, и я наблюдал за ними.
      В свою очередь, и собаки видели мою жизнь и за мной наблюдали. Они изучали меня, да и не меня одного, но и моих семейных, узнавали распорядок дня, когда мы возвращаемся домой, время ужина, обеда, когда встаем, ложимся спать, знали наши привычки и по тону голоса, по виду, знали, доволен ли я, или—не в духе.
      Собаки, изучив меня, со мной дружили и меня любили, и на эту дружбу, я отвечал им тем же.
      Я прожил жизнь среди людей, и, как охотник, соприкасался с собаками, птицами, зверями.
      Первые,—делали мне мало доброго и много злого.
      Вторые,—дали мне много чистых радостей и счастья, и когда двуногие друзья мне изменяли, люди, которым я делал доброе, меня забывали,—мои четвероногие друзья оставались мне верны и делили со мной холод, голод и другие житейские невзгоды.
      И я желал бы, чтобы молодые охотники пользовались своими охотничьими собаками не только, как необходимыми слугами в охотничьем поле, но чтобы их собаки, доставляли им, своим хозяевам, радости—еще и в домашней жизни, будучи верными и бескорыстными друзьями человека...

II.

Иллюстрирую отношение собаки к охотнику примером из охотничьей практики.
      С 1913-го и по 1920-й год, я охотился с "Макбетом",— крупным, красивым и умным ирландцем.
      За 60 лет охоты у меня были собаки лучше Макбета, но я беру его примером потому, что он был последней по времени собакой, с которой охотился. Пред ним,—я очень виноват, и подводя итоги моей охотничьей жизни, хочу покаяться в этой большой моей вине и предупредить других охотников не повторять сделанной мной ошибки.

------------------------------

Смельницкий Ю.М.
Смельницкий Ю.М.

      Макбета я получил двухнедельным щенком в марте 1912 года; до мая, он прожил в городе, а потом я увез его с собой в свою охотничью избу, носившую громкое название хутор «Белый Дом», на котором жил лето и осень.
Попав на хутор, находившийся в Камских поемных лугах, на острове между реками Мешкалой, Камой и Волгой (до июня, ко мне можно было попасть только на лодке), мой воспитанник не сразу освоился с условиями жизни на своей новой квартире.

В городе, он жил на народе. Выбегая во двор, слышал шум колес по мостовой, лай собак с соседнего двора, фабричные гудки и другие звуки городской жизни.

Здесь же, на хуторе,—полная тишина. Все население в доме: я и моя жена.

Ближняя к хутору деревня—семь верст. До косьбы и уборки сена—в лугах тихо и нет народа. Рядом с домом—широкая река. Кругом—луга, озера, лес. Трещат и поют какие-то птицы.
— Совсем не то, что в городе; даже иной выход на волю...

В городе,—две маленькие ступеньки с крыльца кухни, и сейчас же двор. А здесь,—высокая, с просверленными в ступеньках отверстиями (для стока дождевой воды), какая-то странная, и даже—опасная лестница, по бокам которой пусто.
— С такой лестницы можно упасть на землю (ежегодно весной, под мой хутор-избу приходила полая вода, и я выстроил его на восьмиаршинных сваях над лугами)...

Знакомство Макбета с хуторской жизнью началось на другой день после приезда,—с его выходом в луга.
Я спустился вниз по лестнице и позвал к себе Макбета, тогда—еще «Макушку», как мы его звали.
Стоя на верхней площадке лестницы, он выражал коротким лаем свое желание ко мне придти, но боялся вниз спуститься,—лестница его пугала.

Спустит передние ноги на первую ступеньку лестницы, взглянет вниз, и сейчас же назад,—на площадку перед дверью в мою комнату.

Поднявшись вверх, я бережно снес Макбета с лестницы и опустил его на пол. Почувствовав твердую почву под ногами, он явно выразил свою радость, валялся на песке и лаял.
Обследовав «землю» под моим домом, Макбет обратил внимание на множество маленьких,—непохожих на городских воробьишек,—черных птичек присаживавшихся к гнездам на верху свай под полом дома, и когда они (ласточки) пролетали низко над его головой, ложился на землю. Казалось, они его пугали; он вышел из-под дома и лег на песке,—на солнце.

Жаркий день разогрел Макбета; хотелось пить, и мы пошли к реке.

Такой большой воды, он ранее не видел... Наклонил голову к воде,—чтобы напиться. С берега, из травы, что-то выпрыгнуло, шлепнулось в воду и в ней исчезло...
— Тут не напьешься!..

Макбет подошел к реке в другом месте. Там тоже попрыгали в воду, из-под его морды, несколько лягушек.
— В городе,—этого тоже не было..

Погладив собаку, дал ей лизнуть с ладони воду.
— Разве этим напьешься?!

Осторожно, с некоторой опаской, Макбет подошел к берегу и полакал воду...
Обратное возвращение в дом произошло с задержкой: когда я поднялся на средину лестницы и позвал к себе Макбета, он вошел на первые три ступеньки, остановился, посмотрел вниз, и сейчас же сошел обратно. Я усиленно его звал, но он не шел ко мне и лаем звал к себе.
— Страшно! Можно свалиться...

Очевидно, собака боялась лестницы и желала тем же путем,—«на извозчике»,—вернуться в дом.

Пришлось использовать достигнутые еще в городе успехи комнатной дрессировки: бросив с лестницы палочку, я приказал подать ее мне.

Макбет охотно сбегал за палочкой и поднялся с ней на первые четыре ступеньки лестницы. Неоднократно повторив эти уроки, и каждый раз, поднимаясь выше по лестнице, я заставил собаку, этим «обманным» способом, войти наверх.
— Чего боялся?.. Глупый...

Но собака не была глупой,—на крутые и высокие ступеньки лестницы, маленький щенок мог взобраться только прыжками. Еще хуже—спускаться.
— Поставишь лапы на следующую ступеньку,—зад висит над головой, можно свалиться. Необходимая осторожность в под'еме и спуске с лестницы диктуется «обстоятельствами дела»...

Вечером того же дня, я повторил урок, и через несколько дней, Макбет перестал бояться лестницы, осторожно с нее спускался и неуклюжими прыжками поднимался вверх.

В начале июня, луга просохли, вода в реке посветлела, и я с женой—каждый день уходили из дому рыбачить.

После нескольких дней одиночества, оно не понравилось Макбету (одному в доме скучно), и он встречал наше возвращение радостным лаем, а затем, начал ходить с нами в луга. Сядет под кустом в теневом месте,—слушает и смотрит.
Попав в природу, которой раньше не видал, Макбету все в ней было ново. Его интересовали—и масса птиц, и их разговоры.

Над рекой кружатся, весело переговариваясь друг с другом, какие-то белые птицы. Ненадолго остановятся на одном месте, как бы высматривая что-то, и потом, белыми продолговатыми комочками, как бумажные воронки обращенные к верху узкой частью, падают в реку, и, поднимаясь с воды, каждый раз уносят в клюве маленьких рыбок.
— Вот зачем они кружатся!—добывают пищу... Низко над водой, реют большими стайками стрижи, и тоже что-то ловят; взмывают к верху, и снова стелятся над водой.
— Веселые птички! Кажется, они легче ласточек-касаток, гнездующихся под домом...
По песчаным берегам реки, парами перелетают маленькие кулички. Перелетят, немного посидят, кому-то покивают головками и побегут дальше. Снова остановятся, потрясут головками и полетят в ближний к реке лесок. Один спустится в траву, а другой сядет на пенек и запоет,—как будто о ком-то плачет и тоскует...

Издалека доносится голосок какой-то птицы. Она часто кричит «пить-пить», «пить-пить». Подошла ближе, и к прежней своей песне добавляет мягким, сочным,—бархатным контральто:
«ва-ва, ва-ва»!
— Удивительно приятный,—ласковый голос...

Тоже занятны две хохлатые пестрые птицы, с розовато-коричневой грудью, черным клювом и голубой полоской на крыльях. Они летают по деревьям ближе к траве. Тихо, неслышным лётом, перебрасываются с дерева на дерево, нахохлятся и вниз смотрят. Спустятся на нижние ветки, вниз посмотрят, и громко закричав «ре-ре ре!»,—как будто кто их режет,— неслышно полетят дальше...

Маленьких птичек,—в лугах тоже много. Выпорхнут из травы, сядут на толстые стебли молочая, и тоже поют,—разговаривают своими языками. Но песни их не интересны. Под окном дома, в дубовом и осиновом лесу, каждое утро и вечер, хорошо поют, еще лучше— свистят и звонко щелкают, другие птички (соловьи).
— А вот, любопытно было бы знать какие это птицы, что так усиленно поют, и даже—дерут свое горло криком:
«дер-дер, дер-дер». Кричат, как палка о палку ударяют. Подерут в одном месте, и замолчат, подойдут ближе,—и снова заскрипят.
— Должно быть, крупные и красивые птицы... И как их много,—по всем лугам день и ночь орут без отдыха и перерыва. Вероятно, у них что-нибудь случилось...

Из камыша выплыла красивая птица,—серая, с грациозно изогнутой шеей и ласковыми глазами. Она быстро плывет по реке, а за ней вереница маленьких, похожих на нее птичек.
— Должно быть,—ее дети...

Вытянувшись за матерью линейкой, весь выводок скрывается в прибрежных кочках.
— Ничего этого не было в городе. Здесь,—другой мир, другая жизнь, другие лица...

Эта новая жизнь так интересна, что мой питомец каждый день ходил с нами в луга, — на рыбные ловли, и часами просиживал на одном месте, наблюдая и созерцая открывавшиеся перед ним горизонты.

Как в детстве Гайвата, живя в своем вигваме, узнавал звуки лугов и леса, так и мой Макушка знакомился в лугах на Мешкале,—с чайками, куликами, сойками, перепелами, утками, коростелями и с другими местными птицами.

Первое время, он принимал впечатления только ухом и глазами, а потом—начал работать носом. Пятимесячным щенком, Макушка сделал первую стойку по перепелам, а затем,—остановился и по коростелю, и был очень изумлен, когда из-под его носа вылетела рыжая некрасивая птица, и, долетев до ближнего куста, как-то странно, не то чтобы села, а опустив ноги, в траву упала.
— Я думал красивая птица! А у нее «ни кожи, ни рожи»; и потом, эта манера бегать с места на место...

Я не стрелял коростелей, отзывал собаку со стойки над ними, и Макушка скоро перестал интересоваться этой «нестоящей внимания» птицей.

Во второй половине августа, когда я начал охотиться, Макушка узнал дупелей, бекасов, уток и других охотничьих птиц, понял значение ружейного выстрела, подавал убитую на сухом месте птицу, достал с воды пару чирков, находил подранков, и с этого времени перестал быть «Макушкой» и сделался «Макбетом».
Так началась охотничья жизнь Макбета,—вдали от города и деревень, вблизи озер и рек, среди больших и малых птиц.

III.

Смельницкий Ю.М. 1923 г.
Смельницкий Ю.М. 1923 г.

Обычная жизнь собак большинства городских охотников ограничивается пятью, шестью охотами летом,—по болотным и лесным птицам, и столькими же охотами осенью—на уток и вальдшнепов. С конца сентября, после пролета вальдшнепов и бекасов, и до половины июля следующего года, собаки остаются без охоты.
      Определяя продолжительность каждой охоты двумя днями, собаки имеют в год только 12 охотничьих дней.
      Для собаки, этот срок недостаточен для того, чтобы напрактиковаться в охоте, удовлетворить охотничью страсть и привязаться к охотнику, и если, живя 111/2 мес. в городе, не всегда в комнате хозяина, а больше—на дворе или кухне, собака видит «природу» только во время кратких выпусков на веревке в вонючие городские дворы, и хозяина, кроме нескольких дней охоты, совсем не видит, то—нет оснований обвинять ее в том, что она горячится на охоте, срывает стойку, и требовать от нее особой привязанности к хозяину-охотнику.
      Охотничья жизнь Макбета протекала по другому и, по сравнению с жизнью городских охотничьих собак, он жил «буржуем»: семь с половиной месяцев,—с конца октября и до половины мая,—жил в городе, в моей комнате, и больше четырех месяцев—на моем хуторе на Каме.
      Жил не в деревне, а в лугах,—на воле, жил не только в «царстве куликов и уток», как назвал луговые угодья С. Т. Аксаков, но и в большом обществе перепелов, коростелей, вальдшнепов, гусей, тетеревей и других луговых и лесных птиц, и с 1-го августа (старого стиля), больше двух с половиной месяцев, почти ежедневно бывал на охотах.
      При таких условиях жизни, Макбет имел большую охотничью практику и много времени, чтобы научиться охоте, изучить хозяина и к нему привязаться, и поэтому, нет ничего необыкновенного в том, что со второй осени его жизни, я охотился с ним, как с готовой хорошей охотничьей собакой.
      К этому времени, собака окончательно сложилась. Крупная голова Макбета,—с немного тупым носом,—черные, светящиеся лаской и умом глаза, ярко-белые зубы, красивая глубокого темно-красного оттенка шерсть,—особо мягкая, как хороший китайский шелк, на ушах и голове,—крепкие ноги и правильные подвесы прута,—не напоминали прошлогоднего долговязого Макушку с голым хвостом-махалкой.
      Все эти наружные качества Макбета, в связи с его манерой высоко держать голову, свидетельствовали о кровности породы,—о том, что он не забит натаской, и делали его общим любимцем всех охотников и не охотников, бывавших у меня в городе, и на хуторе,—в «Белом доме».
      Зимой, гуляя по городу,—с Макбетом, меня неоднократно спрашивали, где можно купить такую же собаку. Не зная такой же другой собаки, я указывал адреса питомников, в которых можно получить щенят этой породы.
      Такова внешность Макбета.
      Расскажу о внутреннем его содержании: сперва о том— каким он был полевым работником, а затем,—о его душе и сердце.
      Макбет имел крупный ум, большую наблюдательность, хорошее чутье и такую же память.
      Ежедневно бывая со мной на охотах, он изучил окрестные охотничьи угодья, в которых мы охотились, и любимые птицей, места. Знал луговые дорожки и тропы, подходы к озерам и места моих сидок на утиных перелетах.
      Против хутора, на другой стороне реки, я часто охотился на большом кочковатом болоте, по краям которого были дупеля, и на средине его, по красным ржавчинам, кочкам и тростниковым островкам, много бекасов, а в осенние перелеты, —столько же гаршнепов.
      На этом болоте было много ключей и островков, но птица держалась только на трех островках; в других частях болота—ее не было.
      Войдя в кочкарник, Макбет исследовал известные ему надежные островки, и только после сего, проверял остальную часть болота,—на случай:
      — Не отшатнулся ли от артели, на свежую отаву, какой-нибудь бекас или дупель.
      Осенью, в начале сентября, в прилегавшие к моему хутору осиновые гривы,—ежегодно прилетали вальдшнепы и жили до отлета (25 сентября—1 октября).
      Летом и в начале августа, я ежедневно проходил дорогой возле этих грив, и Макбет не заходил в них, зная, что вальдшнепы еще не прилетели; с конца же августа и в первых числах сентября, каждый раз, когда мы проходили дорогой около этих мест, он наведывался в осиновые гривы, и если скоро ко мне возвращался, то это значило, что вальдшнепов еще нет, а если его долго не было, то я шел в осинник и издалека видел, среди крупных редких деревьев, Макбета на стойке.
      Общее количество ежегодно прилетавших в мои осинники вальдшнепов не превышало 15—20 штук. Я так был доволен иметь вблизи хутора этих красивых птиц,—с блестящими глазами цвета спелых, обмытых дождем, ягод черной смородины,— что убивал не более пяти штук—перед самым их отлетом, желая этим доставить удовольствие Макбету.
      В небольшой осинник, начинавшийся в двадцати шагах от дома, тоже прилетали вальдшнепы в количестве до шести штук.
      На них, я распространял добрососедские чувства, и за 19 лет моего жительства на хуторе, ни разу их не стрелял,
      В сентябре, ко мне приезжали гости-охотники. Спрашивали,—прилетели ли вальдшнепы.
      Я вел гостей в осинник, показывал им вальдшнепов и просил гостей—моих вальдшнепов не трогать.
      Мое желание уважалось; приезжие охотники стреляли в вальдшнепов за рекой,—не в моих угодьях,
      Возвращаясь из лугов с дневного (необходимого для успешной охоты на вечерних и утренних утиных перелетах) осмотрам утиных присадов, я заходил в ближайший осиновый лес,—к своим шести вальдшнепам,—проверить их наличность и справиться, не подлетели ли к ним другие.
      Случалось, что Макбет найдет в этом осиннике только четырех вальдшнепов; двух же, бывших здесь третьего дня, нет, —куда-то скрылись.
      Крупный осинник начинался от дома, и заканчивался узкой полосой кустарников, спускавшихся к реке, засоренных осевшими от весеннего половодья прошлогодними листьями, стеблями хвощей, тростником и другим наносом.
      — Не там ли?.. Вальдшнепы любят копаться в наносе, доставая из-под него червей...
      Макбет быстро опоясывал полоску мелколесья, и на прилегавшей к ней кошенине, вставал в красивой стойке. Два вальдшнепа с тихим квоканьем поднимались с наноса, и тут же, на глазах собаки, спускались в опушку крупного леса.
      — Собака не шла за ними; она знала, что этих вальдшнепов—я не буду стрелять.
      Поверка закончена, наши ближние квартиранты на месте, и мы шли домой.
      Макбет очень любил охотиться за вальдшнепами, но мне казалось, что этот бескровный „номер", он исполняет спокойно, без увлечения и страсти.
      Во второй половине сентября, когда начнутся первые утренники и молодая отава лугов каждую ночь покрывается серебристой парчой первых морозов,—ранними утрами, с балкона моего дома явственно слышалось воркованье косачей.
      Они ворковали в ближних к дому дубовых гривах и за рекой против дома, и я любил, одев валенки и шубку, сидеть на балконе и слушать, в ярко-красном свете разгорающейся утренней зари, эти—одновременно близкие и далекие, молодящие душу звуки.
      Косачи ворковали и после восхода солнца, и к шести часам оканчивали свои музыкальные утра, а хозяин хутора на Мешкало,—все еще сидел на балконе, пил здесь же сваренный на спиртовке чай, любуясь красотой белых серебристых лугов возле дома, зеркальной рекой, по берегам которой прозрачный туман курился, багрово-красными и золотистыми островами кленового, осинового и дубового леса, и слабо намечавшимися очертаниями горных берегов Камы и Волги.
      Через час после восхода солнца прекращались птичьи песни, уходил иней, омытая им отава казалась изумрудной, и над тихими лугами и рекой—изредка пролетали стаи уток, возвращавшихся с ночного корма на свои дневные штаб квартиры.
      Это время раннего утра, я считал лучшими часами своего дня.
      Мои знакомые,—не охотники, удивлялись, как я могу жить поздней осенью на каком-то луговом хуторе, один, вдали не только от города, но и людей.
      Бедные не охотники!..
      Не понимая красоты осенней природы, изящной музыки отдаленного, казавшегося несколько печальным, воркованья косачей, и душевного покоя моего «одиночества», они ошибались.
      — Я жил не один, а в природе и с природой, в большом приятном обществе пернатых.
      В этом отношении, также как и Макбет, я был "буржуем", и добровольно не променял бы эту тихую и чистую жизнь на шумную и грязную городскую...
      После утреннего воркованья, косачи остаются на день в тех же лесных гривах, вылетая вечерами в шипарные кусты,—. ягодами покормиться. Днем,—далеко поднимаются и летят в противоположную от охотника сторону; слышно как тетерева вылетают, но их не видно.
      На охоте вдвоем, когда охотники идут по обеим сторонам гривы, поднимающиеся из леса тетерева налетят на того или другого охотника и будут биты. Но я охотился один, и все-тетерева найденные Макбетом, шедшим срединой гривы, вылетали в другую от меня сторону.
      В сентябре, много висело на балконе моего дома—уток, разжиревших осенних бекасов и гаршнепов, красивый гусь, пары две коротких толстеньких вальдшнепов.
      Казалось бы,—довольно.
Но охотнику еще хочется чего-то «повкуснее», и ежедневное утреннее воркованье тетеревей вызывало желание поразнообразить свою охоту и добыть осенью, хотя бы только одного косача.
      В лугах—их много; иногда, в одно тихое морозное утро, услышишь больше десятка певцов.
      Был даже такой случай: косач прилетел на крупную осокорь на берегу Мешкалы, в тридцати саженях от дома, и все утро над рекой музыканил.
      — Убью одного,—большой беды не будет...
      Несомненно, уничтожение одного косача,—не беда, и не будет заметно; но и этого одного не скоро добудешь.
      В первый год осенней охоты с Макбетом в лугах, я не
мог убить ни одного косача.
      В следующем году, после нескольких неудачных охот на косачей, дело наладилось,—мы нашли «средство»...
      Собака сообразила, что осенний тетерев,—не летний птенчик поднимающийся из-под носа, а умудренная опытом птица, с которой нужно быть осторожной, и поэтому, свой обычный скорый (карьером) поиск на охоте в болотах по бекасам, Макбет заменил тихим ходом на охотах за тетеревами,—осторожно шел опушкой лесной гривы и останавливался при первом, дошедшем к нему запахе тетеревов.
      Эта остановка не была форменной «стойкой», когда собака уже нашла дичь, и даже знает на каком от нее расстоянии находится птица, а лишь предупреждением о том, что здесь,— где-то есть дичь.
      Положив вблизи Макбета ягдташ,—что означало беречь его и не сходить с места до моего приказа,—я уходил вперед от собаки опушкой леса, саженях в сорока переходил на другую сторону гривы, и, идя стороной от леса, останавливался приблизительно против собаки, на чистых лугах, и уже с этого обходного пункта приказывал ей идти вперед.
      Макбет скоро понял значение моего тактического приема, терпеливо ждал команды, и услыхав ее, шел в лес.
      Проходило несколько томительно-приятных минут ожидания, раздавался глухой и сильный шум взлета птицы, и из чащи дубового леса, покрытого пожелтевшими, но еще не облетевшими листьями, вырывался ко мне на луга темно-синий косач.
      Сочный ружейный выстрел останавливал красивую птицу, она падала на кошеные луга, и Макбет приносил ее мне. По его оживленно сверкавшим глазам было видно, что эту птицу он подает мне с большим удовольствием, нежели уток.
      Бывали и неудачи: тетерева не выдерживали стойки собаки и взлетали раньше,—чем я ровнялся с собакой.
      Но в большинстве случаев, эта охота с собакой на косачей—„загоном", достигала цели и мои трофеи на балконе дома, ежегодно осенью пополнялись не одним, как предполагалось раньше, а иногда,—и пятью блестяще синими лирохвостыми косачами.
      Макбет отлично ходил по дупелям, вальдшнепам и тетеревам, хорошо отыскивал бекасов, и если в тихие безветренные дни, иногда проходил мимо затаившегося в кочках переместившегося гаршнепа, его не почуяв, и это могло быть поставлено ему минусом в охоте на болотную дичь, то в охоте на уток, он не имел конкурентов и мог считаться высокой квалификации „спецом".
      Летом, за молодыми утками, я десятки лет не охотился и стрелял их только со второй половины августа,—когда утки начинают летать на вечерние сидки.
      Пара убитых осенью, в один вечер, сытых кряковных, доставляет большее удовольствие, нежели добыча двадцати некрасивых утят „хлопунов", слабых пером и тощих телом.
      Ожидание прилета уток на вечерние сидки и вся обстановка этой охоты, происходящей в вечерней темноте, придают ей, также как и другим ночным охотам, особую таинственность и прелесть; охота же на утят, хотя бы и "с первого августа",— некрасивый расстрел дичи, могущий удовлетворить только охотничьих „младенцев".
      В шалаше, на вечерних сидках, Макбет смирно лежал со мной, слушая, где падают убитые утки, и если случалось, что' они падали на сухой берег,—сперва приносил убитых с берега, и уже потом шел в озеро и доставал лежащих на воде (ком грязи брошенный в воду указывал—где нужно их искать).
      Случалось, что на вечерних сидках не все утки были убиты наповал,—бывали и подранки.
      Раненная кряковная, сейчас же уходит с воды на противоположный от охотника берег озера, и если рядом с ним есть другое, то перебирается на него.
      Макбет знал эту "манеру" кряковных. Достав с озера убитых уток, опоясывал берег, и напав на след подранка, отправлялся за ним, находил его и приносил мне.
      Правда, он не скоро возвращался со своих поисков подранка. Октябрьские ночи холодны, и ожидая возвращения Макбета, приходилось разводить костер и греться у огня. Я не дорожил подранком, как убитой уткой, но найти его—доставляло собаке большее удовольствие, нежели подача с воды мертвых уток, и я терпеливо ждал возвращения своего любимца, не желая лишать его удовольствия.
      Вспоминаю такой случай...
      В конце сентября, вместе с женой, мы сидели в двух верстах от дома, на вечерних сидках. Жена стреляла семь раз. Убила трех кряковных. и Макбет скоро их достал.
      Пошли к моему шалашу. На сидке,—я убил двух кряковных. Первая,—убита наповал, и вторая, после выстрела,—„пошла на отлет" и упала в конце озера.
      Достав первую утку, Макбет отправился за второй. Нашел на берегу ее след, и вскоре я услыхал, что он ищет ее в соседнем, версты две длиной кочковатом болоте, заросшем тальником, тростником и осокой. Раза два доносились издалека— утиный крик, и вслед за ним, короткий и недовольный лай собаки. Вероятно, Макбет находил в камышах утку, и, спасаясь от него, она ныряла, а он взлаивал с досады.
      Морозный вечер давал себя знать. Ноги мерзли, покрывшаяся инеем трава шуршала, и вода в кочках начинала мерзнуть.
      Я развел огонь. Голосом и свистом звал к себе Макбета. Исполняя все мои приказы, он не исполнял их только разыскивая подранков, и не возвращался ко мне, пока не найдет утку.
      Жена попросила меня ехать домой. Жалко было оставлять собаку, но мороз крепчал, и укутав ноги сеном, мы через четверть часа, громыхая колесами телеги по замерзшей земле, были на хуторе,—в тепле и уюте.
      Поужинали и напились чаю; собаки не было.
      Это меня обеспокоило и я решил, после того, как жена ляжет в кровать, тихомольным манером пойти в луга за собакой.
      — Тихая лунная ночь,—прогуляюсь...
      Закрывая маленькую железную печь в комнате жены, я услыхал как кто-то поднимается в дом.
      По тихому стуку когтями о ступеньки лестницы обитые железными листами,—должно быть, идет Макбет.
      Мы вышли на крыльцо.
      На верхней площадке лестницы, залитый лунным светом, с крупной („сибиркой") кряковной уткой во рту, Макбет казался необычайно красивым.
      Он тихо шевелил хвостом и весело на нас смотрел.
      — Трудно, долго пришлось повозиться... А все же, я нашел ее и принес... Получайте!
      Я поласкал собаку, взял от нее еще теплую и не помятую утку; жена поцеловала в голову нашего любимца.
      Быстро покончив с давно приготовленным ужином, Макбет улегся на свой тюфяк и долго отрывал приставшие к его шерсти ледышки...
      Не могу отказать себе в удовольствии рассказать об одной охоте с Макбетом за утками, в первой половине октября» вблизи моего хутора в камских лугах.
      День был пасмурный, холодный. Серые облака быстро неслись над лугами, и при северо-восточном ветре, дождь сменялся мокрым снегом.
      Первые заморозки давно наступили, но уток еще было много.
      Они сгурбились в большие стаи и, как это обычно бывает перед скорым их отлетом, беспокойно летали с камских песков на большие озера и обратно.
      Для вечерней сидки, я выбрал небольшую мелкую озеринку среди чистых лугов. По ее берегам не было леса. Вокруг озера,—кошеные луга. На другой стороне,—небольшой, плохо свершенный (пологий) стожок сена.
      По мутной воде и перьям на ней—можно предполагать, что вечером, на озеро прилетят пары три уток.
      При хорошем обстреле,—можно удовлетвориться и парой октябрьских уток...
      До начала перелета оставалось часа два, и я пошел обследовать соседнее озеро, на которое каждую осень,—ночами, садились гуси.
      В конце этого озера, из-под Макбета, шедшего береговым тростником и камышами, выбежал, хлопая по воде крыльями, крупный гусь.
      Появление на воде гуся—было так неожиданно, что я растерялся и позорно пропуделял в двадцати шагах.
      После выстрела, гусь нырнул и показался на средине озера. Не поднимая головы, он плашмя поплыл на другой берег.
      Выстрел из левого ствола, утиной дробью,—не имел желательных последствий, и гусь снова скрылся под водой.
      — Досадно! Так близко, и так глупо вышло...
      Старый охотник, я взволновался, как юный гимназист-охотник, впервые близко увидавший утку.
      Очевидно, продолжительная тренировка и долгие годы охоты не умеряют наших охотничьих волнений.
      Так за что же, мы зло бьем плетью, шомполом ружья, топчем каблуками охотничьих сапог собаку, когда она, тоже взволнованная, не выдержит стойку?!
      По берегам озера не было кочек и кустов; только тростник узкой полосой рос в воде.
      — Негде спрятаться,—гусь не уйдет... *
      Обойдя озеро, я скоро нашел гуся. Он изменил способ защиты,—не побежал по воде, а нырнул еще в тростнике. Я слышал, как он булькнул в воду, но его не видел, и когда ждал появления гуся на средине озера, он вынырнул и поплыл вдоль берега, и также, как и в первый раз, не поднимая головы.
      Четыре раза я находил гуся. Три раза стрелял, и только, загнав его в узкий конец озера, поросший редким тростником, осторожно, держа собаку сзади, подкрался к берегу, и увидев гуся в тростнике, его убил.
      С большой радостью (наконец-то, мы тебя получили!), Макбет бросился в воду и принес крупного тощего гуся.
      По осмотре, я нашел у гуся, под крылом на плечевой кости, большой нарост миндалевидной формы.
      Таких гусей за все время моей охоты, я взял три штуки,— двух осенью и одного весной. Первых,—я убил выстрелами на воде. Последнего, - на пашне,—он не мог высоко подняться, недалеко перелетал над жнивой и я поймал его руками.
      Под крыльями, у всех трех гусей, такие же опухоли, как и у этого, убитого мной сегодня вечером.
      Опухоли начинались от плеча и постепенно спускались на нет вдоль крыльев, обросли редкими перьями, сквозь которые просвечивалась красная воспаленная кожа.
      По большому размеру опухолей, можно было думать, нет ли в них гноя, а их продолговатая форма могла вызвать предположение о существовании в опухоли глистов. Но вскрытие опухолей не обнаружило в них гнойников, паразитов, следов дроби и неправильных костных мозолей, указывавших на переломы костей и последовавшие их сращения.
      Одинаковость мест и формы утолщений дают основание заключить, что таких гусей неправильно называют подранками, и что имеющиеся у них под крыльями опухоли, произошли от болезни надкостницы или плечевого сустава, обострившейся во время весеннего или осеннего перелетов.
      Совершая эти перелеты, гуси бередят больные крылья, летят с товарищами сколько могут, а затем, отстают от них в пути, и, не имея сил лететь дальше,—гибнут.
      Такие гуси,—отсталые, больные.
      Может быть, этими болезнями их крыльев об'ясняются легендарные рассказы о том, что люди брали руками живых гусей и лебедей, с выползавшими из под крыльев ужами и змеями...
      На преследование гуся ушло больше часа, и когда я пришел к месту сидки, вечерняя заря уже догорала, слабо просвечивая узкими, багрово-лиловыми полосами, на сером фоне неба.
      Вблизи не было кустов, и шалаш на сухом берегу озера не из чего сделать.
      Пришлось встать в камыше,—в воде и грязи.
      Ногам холодно, негде положить собаку, и я отвел ее на другую сторону озера, к стогу, и покрыл небольшой охапкой сена. Там же, возле собаки, положил и сумку с гусем.
      Вернувшись в свою мокрую сидку, я пожалел, что не надергал сена из стога,—положить себе под ноги.
      Но,—и времени не было дергать сено, да и стожок так осел, что для Макбета я не мог вытеребить столько сена, сколько было нужно.
      Снег перестал. Заметно холодало. Стоя в воде, мерзли ноги. Пробитая дождем шубка, коробилась и шуршала.
      — Не долго... Как-нибудь простою и в воде. Хорошо, что Макбета положил в стогу. Там ему будет лучше.
      Так думал охотник.
      Собака же,—рассуждала по-другому: она полезла на стог.
      — Зачем она лезет?..
      Два раза этой же осенью, когда в шалаше не было сухого места для Макбета, я оставлял его в ближних к шалашу стогах. Положу около него ягдташ, и собака спокойно лежала в стогу до окончания охоты.
      Правда, тогда не было морозов, и я оставлял Макбета не возле стога, а в стогу, вырыв в нем ямку, и собака лежала на сухом сене. Сегодня же,—холодно. Мокрый Макбет лежал на сырой земле возле стога. У него на шее мелкие ледышки замерзшего снега, и если «голод—не тетка», то и мороз—не «дядя», и у стога—собака мерзла.
      Взобравшись на верхушку стога, Макбет быстро заработал передними лапами, разрывая сено.
      От меня до стога—не более сорока шагов, и на его верхушке, на зорю, хорошо видно собаку.
      На озеро налетела утка, и увидев на стогу собаку, свернула в сторону.
      — Куда же девать Макбета? Он будет отпугивать уток...
      Девать некуда и поздно,—где-то в лугах уже стукнул выстрел.
      Вечер испорчен, и никто, кроме меня, не виноват в этом;
если бы первым выстрелом я убил гуся, то во время вернувшись на сидку, успел бы сделать себе шалаш на сухом месте, и укрыл бы от холода Макбета, не заставляя его лезть на стог.
      Чувство неудовлетворенности собой овладело мной.
      Прежде, таких промахов не было. Я отпустил бы подальше гуся и убил бы его сразу; ныне же, увидав гуся, заволновался, как желторотый охотник.
— Ничего не поделаешь! Пришла старость...
      Но такие печальные мысли рассеял Макбет; он скоро кончил свою работу и улегся в вырытой им в верхушке стога ямке.
      На верху стога виднелись только вз'ерошенные клочки сена, и собаки не было видно.
      Мысленно, я похвалил Макбета: наверху стога, в сухом сене, ему теплее, чем внизу у стога, и поместившись в своем ложементе, он не помешает моей охоте,—согреется и уснет.
      Звеня крыльями, высоко летели над лугами большие (сотенные) стаи уток на другой берег Камы,—кормится на яровых полях ночью.
      Это шла утка полевая.
      Вскоре за ней пойдет кормиться на озера и наша утка,— луговая.
      Кое-где по лугам начали стрелять.
      В морозном осеннем воздухе, выстрелы казались слабыми ударами кнута или хлопушки.
      На камских песках, как бы звеня колокольчиками, лебеди перекликались.
      Днем—сонные и беззвучные луга, вечером проснулись, наполнились движением и заговорили теми языками, которые охотникам знакомы и понятны.
      Небольшими стайками и в одиночку,—по лугам полетели «наши» утки,—луговые.
      Начался вечерний перелет. Зачастили выстрелы на сидках.
      Пора бы выстрелить и мне.
      Трепет ожидания прилета птицы и наступления одной из радостей охоты достиг кульминационного пункта...
      С сильным свистом, как брошенный невидимой рукой, чуть не задев меня за шапку, кряковной селезень, грузно,—«утюгом»,—спустился в камыши.
      Спустился рядом, в нескольких от меня аршинах, всхлопнул крыльями (оправился), и тихо шваркнул,—нет ли на озере товарищей.
      Я кашлянул.
      Селезень поднялся кверху. Узкая полоса красного света прорезала вечерний сумрак, и убитая выстрелом птица, упала в воду,—там же, где и поднялась.
      Немного побилась крыльями в воде и затихла.
      Вскоре, три утки сели под другой берег озера.
      Также, как и селезень, они низко летели над озером (в пасмурные и ветреные вечера утки летят низко), и я не успел выстрелить, когда они садились.
      Мой кашель и шиканье не испугали уток, и они поднялись только после того, как я пошел к ним по воде.
      Первым выстрелом, я убил одну утку; она упала за озером, на кошеные луга вблизи стога.
      Вторым,—пропуделял. Стреляная утка снизила, отделилась от другой и быстро скрылась правее стога.
      Стороной, вне выстрела пролетели несколько уток и сели на соседние озера.
      На мое озеро еще прилетела одна утка.
      Вечерняя заря уже совсем погасла, не было видно не только воды озера, но и стога сена, и поднятая мной утка, на короткое мгновение мелькнула небольшим темным комочком.
      Я выстрелил по ней и не убил.
      Выстрелы в лугах затихли.
      Где-то вдали,—гагакнули гуси.
      Охота кончилась. В лугах сделалось также тихо, как и до начала перелета...
      Нужно достать уток, и я позвал Макбета.
      Он пришел ко мне с некоторым «опозданием», но за то— с уткой во рту. Вероятно,—той, которая упала на другой берег озера, возле стога.
      Отдав мне эту утку, Макбет пошел, без моего приказа, в озеро и принес селезня.
      Обе утки уже застыли.
      Я пошел к стогу, около которого лежала сумка с гусем, и когда уложил в нее уток, Макбета вблизи меня не оказалось.
      Покричал и посвистал.
      Собаки нет.
      — Куда же она девалась?..
Прошло минут десять. Макбета не было, а затем, я услыхал, как где-то правее стога, один раз взлаяла собака, и вскоре после этого прибежал Макбет.
      Он принес мне—еще теплую кряковную утку.
      — Что за история? Редкий случай: я убил двух, а собака принесла трех уток...
      Предположение о сне Макбета на стогу отпало. Он залез на стог потому, что внизу, на мокрой земле, ему было холодно, и, несомненно, - не спал на стогу, а наблюдал со своей «вышки» мою охоту. Он видел как упал в озеро селезень, как упала возле стога кряковная, видел, а, может быть, и слышал, как спустилась на луга третья,—«снизившаяся» раненая утка, и, достав ближних, поймал и принес ее мне.
      Такую собаку,—нельзя назвать глупой...
      Летом, мои собаки ежедневно получали один обед и легкий завтрак или ужин.
      Во время осенних охот, я переводил собак на усиленный паек. Они получали одну чашку корма утром,, другую— во время нашего обеда, и полную, с верхом, третью чашку,—вечером после возвращения с охоты.
      Такой увеличенный корм осенью, собакам безусловно нужен, т. к. усиленная работа собак в холод, требует—и усиленного для них корма.
      — Как нужен зимой усиленный заряд ружью, так нужен осенью усиленный корм собаке.
      И если зимой, ружье слабо ударит летним зарядом, то осенью, голодная и несытая собака, один раз сходит за уткой в октябрьскую ледяную воду, и больше не пойдет.
      Это я неоднократно наблюдал на охотах с другими охотниками кормившими своих собак дома, осенью—по летнему, и еще меньшим кормом—на охотах.
      Дайте летом собаке три чашки корма, и она не с'ест их, выталкивая на пол носом менее вкусные куски. Осенью же,— с'ест все три чашки и чисто их оближет.
      Такое правило нужно вводить в действие с началом осеннего сезона (1/13 сентября) и ежедневно его исполнять вне зависимости того, была ли собака вчера на охоте и пойдет ли сегодня. Усиленный корм собак—только перед охотой, не достигает цели.
      — Собак кормят раньше, а не тогда, когда идут с ними на охоту,—говорили старые охотники.
      Охотясь осенью на вечерних перелетах, я всегда брал с собой в сумку ломоть хлеба и какую-нибудь закуску, оставшуюся от обеда,—котлету, кусок жареного мяса, и по окончании охоты закусывал ими и остатки отдавал собаке.
      Собака не наедалась этим кормом, но она понимала, что о ней помнят и ее работу ценят.
      В этот вечер, в моей сумке лежал хлеб и две ватрушки с творогом.
      Я отдал Макбету хлеб, и когда он кончил, ему же дал и две ватрушки.
      — Это тебе, extra... Спасибо, Макбетушка,—умник!
      Отдав должную дань уважения ватрушкам, Макбет проехался два раза вокруг стога, сильно упираясь ногами в землю, как будто желая его свалить на бок (обычная манера Макбета вытирать с шерсти лишнюю воду, а в этот раз—и намерзший ледышки), и мы пошли домой, где Макбета ждала третья чашка корма, и меня—горячий ужин,
      Идя домой, я разбирался в пережитых впечатлениях только что окончившейся сегодняшней охоты.
      Три кряковные утки,—хорошая для одного вечера добыча.
      Еще есть гусь...
      Но он доставил мне меньшее, чем утки, удовольствие.
      Я взял его не красивым выстрелом и не на сидке.
      Добыл случайно,—фуксом. Только добил больную птицу. Добивать же раненную птицу или зверя, не доставляет удовольствия, и когда мне приходилось на облавных охотах ранить зайца и он беспомощно полз на перебитых лапках, я не мог добивать его, и по окончании загона просил загонщиков исполнить эту неприятную операцию.
      Во всяком случае, гусь—трофей, и по нашим местам весьма редкий.
      Охотой, я был доволен, в особенности—Макбетом, и сожалел о том, что темный пасмурный вечер помешал полюбоваться яркими красками осеннего заката и я не мог видеть всех летевших на соседние сидки уток.
      Конечно, вышеописанная охота не была типичной и лучшей охотой на вечернем перелете. Бывали охоты и лучше и хуже этой. Случалось, что на сидках, я убивал по одной, единственной прилетевшей на мое озеро утке.
      Бывало и так, что я возвращался с сидок совсем без ничего,—в духовном звании «попа».
      Но кругом, по сторонам моей сидки, летело много уток. Они валились на соседние с моим озера и на них крякали, перелетали. В воздухе стоял шум от свиста летевших утиных стай и их разговоров.
      Луга наполнялись особым движением и шумной жизнью, создавалось настроение, и некоторые из этих недобычливых охот доставляли мне большее удовольствие, нежели те, с которых я возвращался с полной сумкой убитых уток, и только хуторской караульщик Алексей Васильевич (не охотник), которому я часто давал часть моей добычи, соболезновал моему «несчастью» и горевал.
      — Стало быть, седни—без дичи!—печально говорил он, почесывая затылок.
      В этот раз, я дал ему гуся (очень тощий), и получил за это от караульщика особенную благодарность:
      — Покорнеюще благодарю Ваше присходительство! Я не был генералом. Но в тех редких случаях, когда Алексей чувствовал ко мне особую нежность, он называл меня таким званием.
      В этот вечер, все были довольны: я—Макбетом и охотой, Макбет—ватрушкой, и Алексей—гусем...

-------------------------------

      Макбет не боялся холодной воды, и поздней осенью, проламывая тонкий лед озерных закраин, без отказа доставал с воды убитых гусей и уток.

Доставал, но за то и пострадал...

Возвращаясь в октябре с не удовлетворившего меня осмотра утренней утиной сидки, я сел отдохнуть на берегу широкого Семитонного озера.

Солнце только что поднялось над горизонтом,—красивое, румяное, большое. В прозрачном воздухе отчетливо виднелись: противоположный берег озера заросший мелкими таловыми кустами, чистые, украшенные инеем, громадные луга с блестевшей на них водой больших озер и речек, редкие островки мелколесья, и за ними— крупные осокоревые деревья по берегам воложек и стариц.

Вдали, против устья Камы, голубел высокий правый берег Волги, с ветреными на нем мельницами, селами и деревнями, окутанными сизым туманом.

Пестрые летние луга покрытые густой травой, цветами и сочной зеленью деревьев,—ароматны и красивы. Но в них глухо, нет кругозора. Насыщенный испарениями воздух не так, как осенью, чист и прозрачен,—в них нет шири и простора.
Осенние луга, также как и летние, имеют красоту и свои краски. Мне,—они милее летних, и я сидел на берегу озера, любуясь перспективными видами «голых», казавшихся безбрежными лугов,—спокойных, тихих и открытых...
С Камы показалось несколько артелей гусей.

На случай,—не налетят ли на меня, я скрылся в береговых кочках и вложил в ружье патроны с нулевой дробью.
Передние артели пролетели срединой озера, и только последняя, отставшая от первых, достигнув озера, потянула вдоль моего берега и налетела на меня,—высоко и не близко.

Огорченный неуспехом утреннего осмотра утиного присада, я выстрелил «на удачу». Один гусь отделился от стаи, часто махая крыльями, поднялся кверху, на мгновенье остановился, и с большой высоты грузно бухнулся в воду,—в расстоянии от берега более пятидесяти сажен.

Хороший,—красивый выстрел, и недурная картина из охотничьей жизни...

С большим удовлетворением и с благодарностью взглянул на своего десятифунтового садочного Ремингтона. Этим выстрелом, надежное ружье еще раз подтвердило справедливость рассказов местных охотников о его дальнобойности и силе...

Кругом было светло и ясно, но над поверхностью озера бежал туман, то открывая, то снова закрывая воду, и мне не было видно,—где лежит убитая птица.

Макбет слышал, как гусь упал. Посланный мной, он поплыл и скоро скрылся в волнах тумана.

Долго не было Макбета. Я стал беспокоиться и, наконец, услыхал, значительно правее моей сидки, всплески воды и шаги бегущей берегом собаки.

Очевидно, Макбет потерял в тумане направление ко мне и сбился «с дороги».

Он пришел—без гуся, и сейчас же лег у моих ног, дрожа всем телом. Сняв с себя полушубок, я накрыл им собаку.
Что же дальше делать?

Снова посылать за гусем, обожженную ледяной водой собаку, было бесполезно, так как туман мешал видеть, где лежит убитая птица.

Отказаться от гуся, такой редкой и в этот день единственной охотничьей добычи,—также не хотелось...
— Посижу и подожду, когда уйдет туман. Собака согреется, снова пойдет в воду .и достанет гуся.

Это решение так окрепло, что я готов был сидеть на озере до полудня. Тогда будет виднее и теплее.

Ждать пришлось недолго. Потянул ветерок, туман еще сильнее побежал по воде, вскоре собрался в конце озера, над его истоком, и повис над ним, колебавшейся белой полосой.

Озеро совершенно очистилось от тумана. Небольшой ветерок рябил воду.

Гусь,—не утка, и его должно бы видеть на воде.

И тем не менее, на воде гуся не было видно.
— Куда же он девался!.. Неужели нырнул и ушел?

На двухверстном озере, имевшем более трехсот сажен ширины, заросшем тальником и тростниками, не найдешь раненого гуся...
— Нет, гусь не ранен, а убит! Он умер там, вверху, и упал в воду мертвым.

Возможно... Но на воде нет гуся.

Вблизи места, с которого я стрелял гусей, берег озера поднимался кверху небольшими бугорками. Я вошел на них и увидел гуся.

Его отнесло ветром от берега и он лежал дальше двухсот шагов от камышей. С бугра, гусь казался небольшой серой тряпкой, плашмя лежавшей на воде.

Нужно послать Макбета.

Конечно, не следовало бы это делать.

Но нужно сознаться, что в пылу увлечения, охотники не всегда согласуют свои действия с требованиями «холодного» рассудка...

Покрытый моим полушубком, Макбет согрелся, и покорный моему приказу, снова пошел в ледяную воду.
— Там, Макбетушка! Там, там!—подбадривал я собаку.

Проплыв сажен пятьдесят, Макбет сделал на воде два круга и не увидел гуся.

Я вбежал на бугор, и оттуда, криками и жестами руки посылал вперед собаку.

Макбет поплыл дальше, и вскоре, увидев гуся, быстро направился к нему. Обратное возвращение к берегу было труднее: гуся нельзя захватить поперек, как утку, и собака, взяв его за шею, тащила волоком рядом с собой.

Тихо подтащив гуся к берегу, она уже не имела силы подать его мне в руки, и войдя в кочки, часто трясла головой (вероятно, в уши попала холодная вода).
Убитый гусь оказался крупным сибирским гуменником.

Вернувшись около десяти часов утра домой, я увидел, что термометр показывает два градуса мороза...

После этой охоты,—Макбет три дня хворал. Его знобило, он ложился ближе к железной печке и дрожал, мало ел и много пил. На четвертый день повеселел, и на пятым,—пошел со мной на охоту.

Вскоре начались сильные холода, озера встали и я уехал с хутора в город, предполагая, что плавание Макбета за гусем обошлось для него благополучно.

Зимой этого же года, Макбет начал усиленно трясти ушами, часто их чесал, на внутренней стороне ушей появилась краснота, и весной следующего года, оглох наполовину...

Конечно, не следовало так скоро посылать собаку второй раз в воду,—Макбет дороже гуся. Но это положение выяснилось после того, как обнаружились последствия второй ледяной ванны; тогда же, мне было только ясно, что гуся нужно достать, и если Макбет не пошел бы вторично в воду. то я остался бы на берегу озера и ждал бы, когда гуся прибьет к противоположному берегу.

Я ждал бы не только этот, но и следующий день.
      Тогда,—мне казалось, что прелесть розового морозного утра, неожиданное и приятное для меня появление артели гусей, мой далекий по ним выстрел и красивое падение гуся, все это ничего не стоит, и вся суть охоты сводится исключительно к тому, чтобы достать гуся.
      — Достать во что-бы то ни стало!

Без этого финального акта, вся моя охота того дня казалась книгой, в которой нет последней страницы...

Таковым был мой Макбет на охоте и такова моя первая перед ним вина.

О второй,—скажу в последней главе рассказа.

IV.

      У меня были собаки, как выше сказано, с лучшим чем у Макбета чутьем. Но я не имел другой собаки, более Макбета мне преданной и так безгранично меня любившей.
      Эта преданность появилась не сразу и не без причины годами нарастала и закончилась основательным дружеским союзом охотника с его собакой.
      Лучшим для Макбета временем было лето и осень, когда он жил среди природы.
      Живя на хуторе, Макбет со мной не разлучался. Я иду за ягодами, за грибами, иду купаться, помогать караульщику убирать сено,—Макбет со мной.
      Поднимусь на подволоку вверху дома, находившуюся над моей комнатой, в которой лежал Макбет, и после нескольких ударов по столу барклайкой, он идет на верх, лапой открывает дверь моей охотничьей «мастерской», входит и ложится у моих ног.
      — Нельзя же охотничьей собаке не присутствовать при заряжении патронов!..
      Иду на балкон дома, в караулку, поливать клумбы цветов, срубить удилища, смолить лодку,—Макбет неотступно следует за мной.
      — Зачем приучили собаку ходить по вашим пятам?.. Она преследует вас, как плохое «пальто горохового цвета»,—острил приехавший ко мне с Кавказа мой знакомый, желавший смотреть,—как живет «новый Робинзон» в своем «воздушном» (на сваях) замке.
      Но хождение за мной Макбета произошло без моей науки.
      Оно началось, как означено во второй главе этого рассказа, с первыми днями жизни Макбета на хуторе,—при его ознакомлении с лугами.
      Позднее, когда я развил охотничьи способности Макбета и научил его охоте, когда он узнал, что всех этих больших и малых охотничьих птиц, собака должна найти, а охотник ружьем может добыть их в сумку, когда понял охоту,—он ходил за мной, как и другие собаки, как за охотником, без помощи которого все его стойки не будут иметь желательных результатов (охотничьи собаки хорошо понимают последствия выстрела по дичи, и я видел нескольких собак, которые после неудачных выстрелов охотника, по найденной и поднятой ими дичи, когда последняя благополучно улетала,—тихо взвизгивали, выражая этими звуками свое огорчение).
      Первые два года, Макбет ходил со мной только на охоты,—когда был нужен. Прожив две зимы в моем городском доме,—он начал ходит за мной по лугам, куда бы я ни пошел, и даже ездил со мной в лодке на рыбные ловли.
      На рыбной ловле с лодки, до восхода солнца—едят комары и мошки, и с восьми часов утра—жжет солнце. От первых,—-я спасался курением и сеткой, и от солнца—защищался большой соломенной шляпой.
      У Макбета не было этих средств защиты, и моя рыбная ловля, несомненно, не доставляла ему удовольствия и, тем не менее, каждый раз, когда я ехал на рыбную ловлю, он так усиленно просил меня взять его с собой, что я не мог отказать в этой просьбе.
      Что же заставляло Макбета предпочитать отдыху в прохладной комнате дома, на мягкой постели,—неподвижное и весьма продолжительное, лежание в лодке, на жаре, во власти комаров, мошек и слепней, и почему первые годы своего житья на хуторе, он не сопровождал меня на рыбалки и лишь позднее сделался рыбаком?
      Были ли у него вообще какие-либо разумные основания к этим поездкам, или же, он ездил и ходил за мной по лугам— «просто так», от скуки и от нечего делать (я рыбачил в не охотничье время,—в июне и июле).
      Мой Макбет не страдал сплином, и конечно, имел основания ездить на рыбные ловли и сопутствовать мне в лугах, —даже тогда, когда в его присутствии не было нужды.
      Основания заключались в том, что Макбет привык ко мне и привязался, как к человеку и своему другу.
      Он понял, что охотник и его собака составляют одно целое, друг с другом неразлучны, и куда идет охотник, туда же должна идти и его собака, если она ему предана и его любит.
      Этот переход от службы к дружбе совершился естественным порядком и, как люди не сразу отдают другим свою привязанность и дружбу, так и Макбет отдался мне только после продолжительного со мной знакомства,—после того, как изучил меня и ко мне присмотрелся.
      Добровольное хождение со мной Макбета мне нравилось, и если случалось бывать в лугах—без Макбета, то искренно жалел, что его нет со мной.
      Очевидно, мой кавказский знакомый ошибся: ,,гороховое пальто" ходит по пятам человека—за „презренные червонцы"-Макбет-же ходил за мной—по любви и чести, совести и дружбе;
      С годами, привязанность ко мне Макбета еще более окрепла.
      Кроме моей, он не признавал другой власти. К посторонним не ласкался и с другими охотниками, приезжавшими ко мне на хутор, не ходил на охоту даже тогда, когда я приказывал идти с ними.
      Всех (3) моих хуторских служащих, Макбет знал поименно. Я посылал его за ними, и если говорил привести мне ,,горничную Настю, Настю” (имя нужно повторить два раза), то он не ошибался и не приводил мне, вместо горничной,—Григорьевну кухарку.
      Макбет знал где живут горничная и кухарка, где живет караульщик Алексей и мальчик Петя, доставлявший мне из села почту, и вызывал их ко мне,—сначала лаем, а в том случае, когда вызываемый медлил приходом, брал зубами за передник или за полу кафтана и тащил ко мне.
      Особенно энергично Макбет звал ко мне нерасторопного и ленивого хуторского караульщика Алексея.
      — Только што я управился с делами и сел, Господи благослови, за завтрак, а он уже и катит ко мне,—с приказом! Я ему говорю:—погоди... Вот я поем немного и приду!.. Он меня не слушает, тащит за полу кафтана, так и тормошит. Я даю ему хлеба... Не берет!.. Тащит да и только!.. Тут я и догадался: стало быть, телеграмма или какая экстра,—обстоятельно „докладывал" обремененный делами караульщик.
      „Делов", кроме рытья червей (для рыбной ловли) и мытья моих охотничьих сапог, у Алексея не было. Не было и „экстры", и я посылал за ним для того, чтобы напомнить, что мои запачканные грязью охотничьи сапоги, третий день висят на крыльце дома, и их еще вчера следовало бы вымыть.
      На охотах, Макбет исправно караулил отданные ему на хранение мои вещи.
      Еще в юные годы моей охоты, я любил ползком скрадывать уток.
      Мой дед—охотник, считавший „недостойным охотника" стрелять по сидячей птице, журил меня за эту „грубую охоту", и если видел, что я ползу к уткам, то кричал мне своим зычным голосом:
      —Эй ты, брюхополз! Пропорешь пеньком брюхо...
      Но ни осуждения старого охотника, ни последующие годы охоты не заставили меня отказаться от этого способа охоты, и еще осенью прошлого года, увидав в лугах около города охотника, подползавшего к табунку нырков плававших на чистом озере, я долго сидел на копне сена, наблюдая чем кончится этот скрад, и когда он не удался, также был огорчен неудачей, как и неизвестный мне охотник, не с'умевший подползти к уткам.
      Все охоты, за исключением тех, на которых дичь убивается из под собаки, производятся тем или иным скрадом, и поэтому, охота этим способом на уток—неправильно считается недостойной охотника стрельбой.
      Эта охота, также как и другие,—тоже охота, и если для того, чтобы убить поднявшуюся из под ног охотника утку—не требуется ни особого труда, ни такого же искусства в стрельбе, то для того, чтобы подползти на выстрел к осенним уткам, сидящим на озере, по берегам которого нет прикрытий,—нужен большой труд, уменье и терпенье.
      В лугах, вблизи моего хутора, много открытых озер, и поздней осенью, на них собираются к отлету большие стаи кряковных уток.
      По ровным, безлесным кошеным лугам нельзя незаметно подойти к озеру. Умные осенние утки сидят на стороже, и при первом же появлении, вблизи озера, подозрительных предметов, снимаются и улетают.
      Хочется к ним подобраться...
      Нужно ползти,—непременно ,,на брюхе", и начать скрад издалека. Ползти в шубке, имея на себе ягдташ и патронташ тяжело и неудобно.
      Снимешь сумку и патронташ, положишь около них собаку, до головы накроешь ее шубкой,—и с ружьем и пятью патронами в кармане, ползком направишься к уткам.
      Ползешь медленно,—с частыми остановками. Давно ползешь, а до озера еще далеко.
      Такой подполз не всегда оканчивается успехом. Утки, заметив какое-то передвигающееся пятно на кошенине, а иногда и без видимой причины, снимутся и пересядут на другое место-Приходится снова скрадывать в другой части озера.
      Вспоминаю скрадывание уток на Широком озере в Шалбинской Камской даче.
      В октябре, перед самым отлетом, утки собрались на этом озере в многотысячную стаю. Утром, сидели на средине озера,— вне пределов досягаемости. После полудня,—подплывали к отлогому берегу озера, поросшему редким камышем среди невысоких кочек. Вечером,—улетали на ночь в поля, кормиться яровым обронным хлебом, и с рассветом, - возвращались на средину озера.
      Два дня я наблюдал ,,поведение" уток. Оно было без перемены: утром—на средине озера, после полудня—в береговых кочках.
      Мелкие кормовые болота уже встали и вечерних сидок не было. Утки держались на камских песках, но холодный северо-восточный ветер сбил их с песчаных отмелей и они переместились на большие озера.
      На Широкое (больше версты шириной) озеро, утки собрались в невиданном мной до этой осени количестве.
      Уток—„черным-черно", и в тоже время,—их нельзя добыть.
      Разгорелись глаза... Нужно что-нибудь придумать и взять эту стаю, когда она заплывет в кочки.—перед вечерним отлетом.
      Дело было спешным, т. к. через один или два дня, когда на озере образуются закраины, утки совсем улетят из лугов, и поэтому, вечером второго дня моих наблюдений, я произвел, после отлета уток на поля, тщательный осмотр облюбованного ими берега озера.
      Крупные кочки и редкий тростник, узкой лентой опоясывали озеро на протяжении более ста сажен. Шагах в десяти от сухого берега, между кочками начиналась вода озера и на ней лежало много пера. Озеро входило в берег небольшим заливом, и на нем—еще больше перьев. Очевидно, стая вплывала в залив,—и уже из него расходилась по береговым кочкам.
      По берегу озера стояли, на половину в воде, редкие невысокие (обсохшие) кочки. Между ними мелко, грязное илистое дно. Подход к кочкам совершенно чистый,—нигде ни одного куста.
      Можно сделать шалаш в кочках, и выстрелив в стаю, когда она подплывет к берегу,—убить две пары уток...
      Кочки возвышались над водой не более двух четвертей. В шалаше,—нельзя будет сидеть. Придется лежать, забравшись в шалаш еще задолго до зари. Лежать до полден. В тулупе и валяных сапогах. В охотничьем пиджаке,—замерзнешь.
      Если сделать шалаш повыше, чтобы в нем сидеть,—утки заметят еще с воды подозрительное утолщение в кочках и не подплывут к ним, или пристанут к берегу в стороне от залива,—вне выстрела.
      Еще раз осмотрел берег. Голо,—шалаш нельзя сделать...
      Можно было бы выкопать яму между кочками и сидя в ней, подождать уток. В яме,—я буду совершенно незаметен.
      Но долго сидеть в мокрой яме,—еще холоднее, нежели лежать на сухом берегу, и главное,—нечем рыть яму, нет лопаты, да и яма должна быть глубокой...
      Охота из шалаша или ямы—невозможна.
      Остается только третий способ охоты,—скрадом. Придется ползти издалека, по чистым лугам, без какого либо прикрытия.
      На близкий выстрел от залива озера, на сухом берегу стояли четыре голые кочки. Спустившись в воду, я нарвал верхушки (метелки) тростников и камышей, и реденько понатыкал их на кочки и между ними, сделав заслон, в направлении которого, и под его прикрытием, начну завтра скрад в то время, когда стая поплывет к кочкам.
      Трудно будет доползти до озера,—далеко.
      Но другого способа охоты не было.
      Придя на следующее утро к озеру, я издали еще увидел на нем темное живое пятно. Сильный ветер сбивал уток со средины озера. Но по мере того, как ветер подвигал уток к берегу, они снова перелетали на средину.
      Покачиваются на волнах и раньше своего времени не плывут к берегу.
      — Зачем сидят на средине?.. Там холодно и ветер. Плыли бы скорее в кочки...
      Около двух часов дня, утки тронулись к кочкам. Не доплыв саженей сто до берега, остановились.
      От стаи отделилась небольшая артель и поплыла в кочки. Остальные не тронулись с места. Как будто не хотели плыть к берегу, и только после того, как высланная ими артель не обнаружила ничего подозрительного, вся стая двинулась к берегу и скоро скрылась в кочках.
      Этот же порядок посылки разведчиков, я наблюдал вчера, и много раз раньше на других озерах.
      Пора... Сняв шубку и покрыв ею собаку, лежавшую у стога, с которого велось наблюдение за утками, я пошел к ним,—сперва ходом, наклонившись к земле, а потом,—«спешился» и пополз.
В серо-желтой охотничьей куртке, подходящей к цвету лугов, я не был заметен.
      — Только бы доползти до кочек!..
      Но добраться к кочкам, это значило добраться и к уткам...
      Пришлось ползти саженей двести. Сквозь тонкую куртку пробирало ветром. Без рукавиц,—мерзли руки.
      Я полз медленно,—больше часа,—и когда подобрался к намеченному месту, утки уже заплыли в берег, и только на чистой воде озера, за линией кочек, сидело несколько уток.
      Очевидно,—сторожевые. Одни, положив голову под крылья, спали. Другие, втянув шеи в туловища, немного помигают глазами, и тоже задремлют.
      В этой дремоте, дозорные,—свои задания проспали и меня проглядели...
      В кочках, в расстоянии от меня 20—30 шагов, утки крякали, хлопали по воде крыльями, купались. По голосам и всплескам,—уток много, рядом со мной и по всему берегу. Но все они в разброде. Проплывут между кочками одна, две утки, и снова не видно ни одной.
      Один селезень, где-то рядом со мной, тихо «шваркает» и подвигается к берегу. Выплыл на чистую воду и вылез на невысокую плоскую кочку. Встряхнул крыльями, и втянув шею в туловище, задремал.
      От меня до этого селезня не больше двадцати шагов.
      Пришпилить его к кочке из правого ствола, а затем, когда после выстрела поднимутся другие, добыть из левого еще одного или пару...
      — Нет, это меня не удовлетворит...
      Из за двух уток—не стоило два дня ходить на озеро мерзнуть, и сегодня ползти более двухсот сажен. Нужно использовать эти два выстрела с большей для себя выгодой.
      Вечером, все утки выплывут из кочек, соберутся в одну большую стаю, и уже с воды полетят на поля; в это время их общего сбора, два выстрела по утиной «каше»,—могут дать охотнику не одну пару уток.
      — Лежи, терпеливо жди вечера, и ты будешь хорошо вознагражден!..
      Такое правильное решение следовало бы принять, но нельзя исполнить: до вечера нужно пролежать больше часа, лежать неподвижно, на холоде и ветре.
      Холод еще можно было бы претерпеть, но главное,—не стерпят нервы. Они уже два дня работали над возможностью добыть уток, и сегодня, когда я лежал рядом с утками, нервное напряжение достигло высшей силы, и еще ждать два часа, я уже не мог...
      — Попробую тихонько шикнуть... Может быть, не спугну уток, а лишь заставлю их насторожиться, раньше времени выплыть из кочек на чистую воду, и тогда по ним ударю.
      Тихонько шикнул... Никаких последствий... И только после второго и более громкого шиканья, утки, в ближних ко мне кочках, замолчали, и вскоре на воду выплыло несколько уток и направились к сторожевым.
      Тихо переговариваясь между собой, сторожевые и выплывшие из кочек утки, вытянули шею и зорко посматривали на берег, с которого раздался встревоживший их звук.
      Из кочек выплыло больше пятидесяти уток. Но плыли в разброд, и больше одной утки не убьешь.
      Мой маневр не достиг цели. Продолжать лежать—и холодно, и бесполезно.
      Придется встать и поднять уток...
      Но прежде чем я привел в исполнение это намерение, правее меня, с воды,—вспорхнул селезень и сел на высокую ближнюю к берегу кочку,—шагах в пятнадцати от меня.
      Повернув в мою сторону голову, он увидал мое «мертвое тело» с черными ногами (сапогами), испуганно закричал и полетел на озеро.
      Этот крик был общим сигналом... С оглушительным шумом, утки начали беспорядочно подниматься из кочек.
      Я вскочил на ноги и выбирал более густое для выстрела утиное место, и не мог его найти. Уток поднялось многое множество,—со всей линии берега, но они низко летели над водой неплотной массой, и лишь в 30—40 шагах от меня, поднявшись сажени на две над водой, сгурбились плотной стенкой, и я ударил по ним, в «кучу»,—раз за разом.
      Упало шесть штук, и еще немного дальше, из летевшей стаи свалились три утки. Двух я добил, остальные биты наповал, и ветер дувший на берег, их подносил к кочкам.
      Сходив за собакой, я получил всех уток.
      Девять октябрьских, сытых, обрядившихся весенним пером сизо-голубых красноногих селезней и уток,—хорошая добыча и достойная награда за великие труды по скрадыванию стаи.
      Но это было только один раз за всю мою охоту на уток, и больше никогда не повторялось; большинство осенних охот скрадом, ограничивались добычей одной, двух уток.
      Такие охоты—мне нравились не по выстрелу и количеству добычи, а по трудности скрала.
      Во время скрадывания уток, как бы долго оно ни продолжалось, Макбет не оставлял моих вещей. Он знал, что я вернусь к нему, и добросовестно караулил сумку и шубку.
      Случалось, что какой-нибудь прохожий, увидав лежащую на лугах «потерянную» шубку, направлялся к ней.
      Заметив чужого, приближающегося к моим вещам, Макбет так мило скалил зубы и так громко лаял, что любознательный путник поворачивал обратно.
      Если подкравшись к уткам, я стрелял, Макбет не бежал ко мне на выстрел. Я возвращался к нему, брал вещи и шел вместе с ним к озеру, если на нем были убитые утки.
      Макбет имел мирный характер. С другими собаками не ссорился. Чужих—не трогал, но и себя не давал в обиду. С собаками гостей приезжавших ко мне на охоту, Макбет был дружен, но до известного предела,—он не позволял им ложиться
на его тюфяк, облизывать его кормовую чашку. При их приближениях на охотничьих привалах к моей сумке, лежавшей где-нибудь в сторонке,—скалил зубы.
      — Это не ваше, и вам нечего тут нюхать!..
      Охранять мои вещи на охотах, находить и приносить мне забытые в шалашах и потерянные мной в пути к дому охотничьи вещи (задняя поноска), я научил Макбета, и поручая на охотах в лесу и в лугах его наблюдению свои вещи, знал, что он сбережет их лучше, нежели мой хуторской караульщик, часто пьяный Алексей Васильич.
      Иногда, я давал Алексею носить на охотах мою сумку, и всегда, по возвращении домой, находил в ней—на половину опорожненную водочную фляжку.
      — Ты выпил водку?..
      — Никак нет, не пил.
      — «Не пил», а фляга пустая?
      — Должно,—пробка ототкнулась...
      Макбет берег не одни охотничьи, но и другие мои вещи.
      Как-то летом, я вышел из дома срезать несколько цветов для букета. Вышел, не надев шляпу. Подошел знакомый крестьянин, — посоветоваться по своему делу. Разговор затянулся. День был жаркий, и я послал крестьянина в дом принести мне шляпу.
      Войдя в мою комнату и взяв мою шляпу, посланный не мог вернуться, т. к. Макбет, хорошо знавший хозяйскую шляпу (ежедневно подавал ее мне), громко на него лаял и до моего прихода не выпустил из комнаты.
      Были случаи, когда в мое отсутствие с хутора, Макбет не впускал в мою комнату чужих.
      — Нельзя, хозяина нет дома.
      Осенью, поздним вечером, я выпустил Макбета «погулять». Сойдя с лестницы, он сейчас же злобно залаял. Я вышел на крыльцо и услыхал, как Макбет кого-то рвет и гонит в направлении от погреба, вблизи дома,—к большой дороге.
      Темной ночью не было видно—кого преследует собака.
      Макбет скоро вернулся. С дороги слышались скрип удалявшейся телеги и крепкая ругань.
      Утром, по осмотре погреба, оказалось, что ночью были воры. Дверь незапертого замком погреба раскрыта. Стоявшая на погребице небольшая кадка с солеными груздями опрокинута
на бок, и груздей в ней нет. В нескольких шагах от погреба разбросаны грузди. Тут же лежал обрывок полушубка и лоскуток ситцевой рубахи.
      Очевидно, проезжавшие около хутора ночные гости, оставив лошадь на дороге, зашли в погреб,—взять груздей на закуску,—и Макбет помешал им исполнить это намерение.
      — Досадно!.. Пришлось бросить грузди и вернуться к лошади в разорванном полушубке.
      В таком «несчастном» случае,—нельзя не ругаться.

--------------------------------

      В конце августа, я с женой рыбачили на реке вблизи дома. Рыба плохо клевала,—ловились только мелкие окуни и сорожки.

Шагах в тридцати, возле нависшего над водой тальникового куста, щука часто била мелкую рыбу, и жена пошла к этому месту,—попробовать не возьмет ли этот хищник на живую рыбку.

На берегу, в нескольких шагах от куста, стоял годовалый бычок караульщика.

Он видел как жена спустила в воду садушку с мелкой живой рыбой, как разматывала большую живцовую удочку, и спокойно пощипывая траву, не обнаруживал агрессивных намерений.

Но когда жена забросила в воду удочку с насаженным живцом,—бык бросился на жену и так сильно ударил ее головой по ногам, что она упала и закричала.

Макбет, лежавший на берегу рядом со мной, стремительно побежал к месту происшествия и напал на врага.
Бык вздумал защищаться,—встал в боевую позицию и угрожающе наклонил свою камолую голову, желая ударить собаку. Но получив хорошую рвачку в бок, обратился в постыдное бегство.

Основательно подрывая быка, Макбет загнал его в прилегавшее к реке топкое болото и прекратил преследование тогда, когда над водой торчала только башка побежденного врага.

Вернувшись к нам с боя, Макбет долго не мог успокоиться, дрожал и коротко взлаивал, выражая большое неудовольствие «нахалу».

Когда мы возвращались домой и проходили возле болота, бык выходил на берег, с трудом вытаскивая ноги из грязи.
Макбет еще раз задал ему основательную трепку и снова угнал в болото.

Этот урок не прошел для озорника бесследно: каждый раз, когда мы с Макбетом проходили лугами возле быка, он «уступал нам дорогу» и поспешно уходил к своей карде.

Проживая летом и осенью на хуторе, я уезжал в Казань каждые две недели. Выеду с хутора рано утром—к восьмичасовому пароходу, и на третий день после от'езда, к четырем часам дня возвращаюсь обратно.
Единственная дорога с моего хутора шла берегом р. Мешкали, и в двух верстах от дома, за мостом через реку, выходила на почтовый тракт.

За мостом много дорог,—на пароходную пристань на Волге, в уездный город Спасск, в соседние с хутором деревни.
По этой дороге я уезжал в Казань.

В первые два года житья на хуторе, Макбет скучал во время моих поездок в город. Обойдет по берегу реки все места, на которых я рыбачил, и не найдя меня, возвращается в мою комнату, в которой жил со мной.

С средины лета третьего года, Макбет как бы привык к моим от'ездам. Первые два дня моего отсутствия спокойно лежал в моей комнате, а на третий день, зная дорогу, по которой я уезжал (и возвращался) с хутора, уходил из дома к Мешкалинскому мосту, ждал меня, и увидав, что я еду, приветствовал мое появление веселым лаем.

Я садил его к себе в плетушку и мы возвращались домой, довольные нашей встречей.

Предполагаю,—для того чтобы своевременно меня встретить на раз'езде дорог у моста, Макбет должен был проследить мой путь, определить продолжительность моих поездок в город, время моего возвращения, и вообще,—кое о чем сообразить и подумать.

И он соображал,—не «инстинктом животного», а тем же своим мозговым аппаратом, которым соображают люди.

Как-то осенью, экстренное дело задержало меня в городе, и я вернулся на хутор на четвертый день после от'езда. Возвращаясь на хутор, я не рассчитывал на встречу меня Макбетом, предполагая, что он ждал меня накануне и, не дождавшись до ночи, ушел домой.

Но под'езжая к реке, я увидел своего друга на своем месте (не дождавшись меня накануне, он остался ночевать у моста).

Макбет встретил меня оглушительным лаем. Его радости не было предела. Трепет ожидания и радость встречи ключем рвались наружу. Вскочив в тележку, он дрожал всем телом, радостно урчал, толкал меня лапами и носом, и лизал мои руки.

Эта привязанность ко мне Макбета так понравилась моему ямщику, старому Хайрулле, что он повернулся ко мне лицом с козел тележки, погладил и похвалил собаку.

— Славный суббака,—хузяина любят!

В ответ на эту любезность, Макбет сочно лизнул в лицо Хайруллу.
Не ожидавший такого «поцелуя», татарин долго отплевывался и вытирал свое грязное из'еденное оспой лицо, еще более грязной красной тряпкой, называемой им «пулатками» (платком)-

-------------------------------

      Возможно, что рассказанный случай встречи меня на мосту собакой покажется невероятным.
— Не поверим, чтобы голодная собака по два дня ждала хозяина в лугах и не ушла домой! Это—охотничьи басни.
Таким «Фомам неверным», отрицающим любовь собаки к своему хозяину, я рекомендую прогуляться днем, по Ново-Комиссариатской улице г. Казани,—до здания Совнархоза.

Против этого дома, на другой стороне улицы, они увидят, возле забора городского сада, маленькую мордастую лохматую собачонку, на двухвершковых ножках.

Кличка собаки отвечает ее росту,—«Кнопка», и цена собаки, по ее наружному виду, не выше двух копеек.
— Денежными знаками 1922 года.

«Кнопка», каждый день ходит «на службу»: в 9 часов утра провожает своего хозяина, техника В. Я. В—ва, в Совнархоз, лежит весь день на улице против входных дверей этого дома, в 3 часа дня, когда ее хозяин выходит на улицу, со своей службы (С переходом, в настоящее время, В. Я. В—ва на службу в Казанский завод „№ 40, «Кнопка» ежедневно сопровождает его к новому месту служения (в шести верстах от квартиры В—ва), ждет его на улице Пороховой слободы и возвращается с ним обратно домой.), возвращается с ним домой в Архангельскую слободу г. Казани.

      Макбет ждал меня летом в лугах—один день в две недели. Кнопка, ждет своего хозяина на улице ежедневно. Зимой мерзнет, в бураны ее засыпает снегом. Все эти невзгоды она терпит только для того, чтобы не разлучаться с своим хозяином и другом.
      Макбет отыскивал живую и подавал убитую дичь, находил и приносил утерянные мной на охоте вещи, поименно знал моих служащих и приводил их ко мне, подавал сапоги, туфли, галоши, носки, шляпу, свою кормовую чашку, сумку, патронташ и другие охотничьи вещи и охранял их на охотах.
      Всему этому—я научил Макбета. Но охранять имущество в моей квартире, по суткам ждать в лугах моего возвращения домой и,—я защищать нас от нападений. не учил Макбета.
      Случаю обращения в бегство теленка,—не придаю значения «спасения нашей жизни», но уверен, что если бы на нас напало какое-либо другое, более сильное животное, то Макбет бросился бы и на этого врага, желая защитить нас своею грудью.

--------------------------------

      С переездом поздней осенью с хутора на зимнюю квартиру в город, охоты Макбета прекращались.

Что же он делал в городе,—только ел, спал и иногда со мной гулял?

Не совсем так: он наблюдал наши домашние порядки, и ознакомившись с городской жизнью и людьми, меня крепко полюбил и мы с ним жили душа в душу.

Макбет знал в котором часу я выхожу из дома, и к четырем часам дня, обычному времени моего возвращения домой, ложился в передней у входной двери, ожидая меня.

К этому нашему обеденному часу возвращалась домой вся моя семья и другие жильцы дома. На их звонки, Макбет не реагировал, но когда я звонил (под ряд два раза), он узнавал мой звонок, радостно лаял и бежал в кухню звать горничную отворить мне двери.

Утром, когда я просыпался, Макбет подходил ко мне и я ласкал его, лежа в постели.

Вечером, после ужина, я занимался за письменным столом в кабинете. Макбет укладывался под столом, положив голову на ступню моей ноги. Я несколько раз менял положение ног. Макбет снова клал голову на мою ногу и так лежал до часу ночи.

Окончив работу я вставал из за стола. Макбет тоже поднимался с пола, потягивался и шел со мной окончательно спать в мою комнату. Перед сном, я гладил собаку и ежедневно давал ей кусок белого хлеба, иногда—сухарик, и он принимал эти «мелочи», как мою ласку.

Так начинались и кончались «дни нашей (городской) жизни».

Живя в городе, Макбет пополнял свой лексикон новыми,— «зимними» словами, не имевшими применения на хуторе.
Он подавал мне валенки, малахай, меховые рукавицы, приносил тетеревиные чучела, и вообще «собирал» меня на зимние охоты. По возвращении с охоты, тщательно обнюхивал мои охотничьи пещур и сумку и, если в них бывали тетерева и рябчики, уносил их моей жене, зная, что каждый раз по возвращении домой, я поднесу ей мои трофеи.

Макбет знал приходивших ко мне охотников,—моих знакомых. К одним,—сдержанно ласкался, к другим,—относился безразлично. Зимой, ко мне в город приезжали крестьяне, бывавшие летом у меня на хуторе. Некоторые,—бывали на хуторе всего два-три раза в лето. Имея отличную память, Макбет их узнавал, особо приветливо встречал, считая «нашими», оттуда, с хутора,—где «мы» живем лето и осень.

Так мирно, согласно и спокойно,—Макбет жил со мной до 1917—18 г.г. Происшедшие в эти годы политические события в России изменили условия нашей жизни.

V.

Как большая и дружная весенняя вода, когда своевременно ей не дана свобода и не открыты вершники и спуски,—бурно сносит мельницы и плотины, так в 1917—18 г.г., вышедшая из берегов волна народного движения,—прорвала и смыла обветшавшие плотины и устои русской жизни.
      Стихийная сила движения вырыла бездну, и в нее упали—кумиры, алтари и троны.
      В огне пожаров, на развалинах старого быта, начала строиться загадочная, полная тревог и ожиданий, новая жизнь.
      Она не всем пришлась по вкусу.
      Были активные протесты, начались гражданские войны. Воевали на западе и на юге, на окраинах и в центре России.
      Казань не избегла ужасов войны, и с приходом чехо-словаков, летом 1918 года овладевших ею, сделалась театром военных действий.
      Немногочисленные советские войска, находившиеся в Казани, с наступлением чехо-словаков отошли от города вверх по Волге, к Красному мосту, и получив подкрепления, воинскими частями и пароходами, осадили Казань с Волги и со стороны Московско-Казанской железной дороги.
      Как же мы с Макбетом жили в осажденном городе, что видели и испытали?
      Кое что испытали и многое видели...
      Но подробности осады Казани расскажу отдельно, и в настоящем рассказе, ограничусь только кратким перечнем событий, имеющих некоторое отношение к моей и Макбета жизни в осажденном городе.
      В начале осады, когда бои происходили вдали Казани и снаряды в город еще не залетали, жилось сносно,—также спокойно, как и раньше.
      На охоту, несмотря на открытие охотничьего сезона, (осада началась в августе и кончилась в сентябре), не ходил, но почти ежедневно—по городу гулял.
      С улиц Ново-Горшечной, Первая Гора и с других возвышенных частей города были отчетливо видны, невооруженным глазом, бои на Волге и вдоль Волги,—стрельба с пароходов, и с береговых батарей по пароходам, рвавшиеся над Волгой и городскими пристанями артиллерийские снаряды, горевшие на Волге, днем,—черными факелами, и ночью,—яркими кострами, зажженные снарядами баржи и пароходы, пылавшие на городской пристани гостиницы, товарные лабазы и громадные дровяные запасы.
      За Пороховой слободой показались колоссальные, закрывшие полнеба, столбы черного дыма горевших сел и деревень,— Ильинское, Осиново, Тура.
      Советские войска заметно теснили «белых» и приближались к Казани.
      Над городом появились воздушные альбатросы, и с них бросали бомбы...
      Возвращаясь с Макбетом с очередной прогулки по городу, я увидел кружившийся над водопроводной станцией аэроплан.
      Я шел срединой улицы. Макбет—ближе к клинике,—панелью, ухлыстывая за какой-то маленькой собачкой.
      С аэроплана спустился небольшой,—размером мелкой картечи,—черный шарик, видимый только в начальный момент его спуска, пока он не развил скорости полета.
      — Не упал бы где вблизи?..
      Тотчас же раздался в саду, рядом с улицей, оглушительный взрыв и звон разбитых, сыпавшихся стекол.
      Бомба разорвалась в нескольких шагах от стены ближнего дома и взрывом выбило в нем оконные стекла.
      Макбет взвизгнул и подбежал ко мне, потряхивая головой...
      Аэроплан уже кружил над Лядским садом, бросил вторую бомбу и скрылся в направлении к железнодорожному вокзалу.
      Когда я подошел к месту взрыва, возле вырытой им в земле ямы лежала масса разбитых в мелкие кусочки стекол. На панели, которой шел Макбет, тоже лежали стекла.
      Придя домой, и заметив, что Макбет не перестает трясти головой, я осмотрел его и нашел на правом ухе, с наружной стороны, небольшую трех-угольную ранку; из нее сочилась кровь.
      Очевидно, его ранило осколком стекла.
      — Что, друг, ранен? По делам наказан,—не увлекайся дамами. Шел бы за хозяином, и был бы цел...
      Ранка небольшая. Сейчас же промыл ее разведенной в спирту карболкой.
      Через три дня, рана Макбета зажила, но ходьба под аэропланами,—мне «не показалась» и я прекратил свои ежедневные прогулки.
      С каждым днем, стрельба усиливалась и бои приближались к городу.
      Жизнь в городе замерла и ночью он не освещался.
      Жители начали выселяться в погреба и в подвальные этажи каменных домов.
      Некоторые, осведомленные в грядущих событиях граждане, незаметно оставляли город; большинство не знало—чем и когда все это кончится.
      В городе было много слухов: говорили о каком-то «необычайно» смелом кавалерийском налете «белых» на штаб-квартиру т. Троцкого, и о том, что его чуть-чуть не захватили,— что к «белым» подходят большие подкрепления.
      Многое говорили, еще больше врали, выдавая свои «сочинения» за самую настоящую правду.
      Но «чуть-чуть»—не считается, подкрепления не подходили и чехо словаки отступали.
      Красная армия овладела обеими берегами Волги и стреляла не только с Волги и Московско-Казанской железной дороги, но и с другой стороны города,—от ст. Дербышки.
Дело близилось к развязке, и не в пользу «белых».
      Огненное кольцо постепенно окружало город, сжималось и могло окончательно сомкнуться...
      Оставалась свободной только дорога к Лаишеву,—на Каму

…………………………………………………………………………………………………………………...

      Месяц тянулась осада города, и наконец, пришел «последний день Казани».

В городе, в этот день явственно слышалась не только частая ружейная стрельба, но и «работа» пулеметов.
Казалось, что стреляют не на окраинах города, возле железнодорожного моста через реку Казанку, а рядом,—в следующем квартале..

С наступлением ночи начался обстрел города снарядами крупного калибра.

Стреляли по центральной части города, в которой помещались электрическая станция, телеграф и почта. Снарядами зажигались дома и огненные языки пожаров высоко взвивались кверху.

Визг летевших в город снарядов и их взрывы, сухой треск разрушаемых зданий, глухой шум выезжавших из города военных фургонов и набатный звон ближних к пожарам церквей,— слились в один общий ужасающий гул.

…………………………………………………………………………………………………………………...

      Советские войска, занявшие предместья и слободы Казани, могли уничтожить орудийным огнем город. Но этого не сделали, и артиллерийская стрельба по городу скоро прекратилась. Штурма не было. Чехо словаки оставили город без боя, и утром следующего дня, по Казани раз'езжали Красные патрули.

Где-то за городом, с Лаишевской дороги, слышалась орудийная стрельба по отступавшим чехам...
С уходом чехов кончилась «Казанская война» и можно было не опасаться быть убитым бомбой или взлететь на воздух.

--------------------------------

      Наступившая в 1917 году смена лиц и положений,—изменила и мою жизнь. Пришлось начинать новую жизнь, исполнять много физических работ и заниматься умственным трудом с 9 до 3 часов дня и с 7 до 10 вечера. В 68 лет нести все эти работы трудно. Сил расходовалось много и запас их быстро истощался.

Неизбежные последствия такой непосильной работы выразились в болезнях. Я хворал тифом, бронхитами, воспалением левого легкого, а через полгода—двусторонним (так значилось в выданном мне удостоверении) воспалением правого легкого и левосторонним плевритом. После небольшого перерыва обнаружилась болезнь почек. Ухудшилась моя старая болезнь—миокардит, и я стал глохнуть.

С ухудшением моей жизни, ухудшилась и жизнь Макбета.

Пришла весна, а за ней и лето.

Макбет приносил мне охотничьи сапоги, сумку, шляпу.

— Пора, давно пора собираться, а затем—и ехать на берега Мешкалы,—на озера, к бекасам, дупелям, гусям и уткам, к маленьким гаршнепам, тетеревам и красивым вальдшнепам.

Но я не собирался... Время безжалостно отняло у меня и Макбета наши радости,—охоту, и в лугах на Каме мы больше не бывали.

Под городом,—нет охоты. Ехать за десятки верст,—нет времени и денег.

Моя с Макбетом охота кончилась.

Я перестал охотиться, и вместо охоты—иногда рыбачил под городом, добывая себе на уху ершей и уклеек...

Макбет понимал, что на меня надвинулось что-то неприятное,—чаще чем прежде ко мне ласкался и особенно нежно проявлял свою привязанность в дни моих болезней.

В эти дни невзгод и огорчений, когда все казалось неприветливым и мрачным, когда я молчал часами, Макбет подходил ко мне, ласково смотрел своими умными, добрыми глазами, и как бы спрашивал меня:
— Что с тобой? Скажи мне свою печаль и горе.

Под влиянием этой искренней любви, я оживлялся и ласкал собаку.
— Макбетушка, милый! Дела наши плохи... Холодно и голодно... Мы стали одиноки.

Макбет клал голову ко мне на колени и долго на меня смотрел.

Посмотрит, и осторожно толкнет лапой.

И снова смотрит, смотрит... И снова несколько раз толкнет лапой...
— Что ему нужно и что он просит? Может быть, хлеба?.. Нет, хлеб ему не нужен,—он отталкивает его носом. Заглянешь в глаза Макбета и в них увидишь, что он меня просит ободриться, бросить молчание и свои мрачные думы, и быть прежним,—живым человеком...
— Ничего, Макбет, успокойся! Может быть, еще и поживем немного.

После таких немых разговоров, на душе человека, обласканного собакой, становилось легче и светлее.

Вспоминаю дни моей болезни...

Я тяжело хворал. Долго лежал вне времени и пространства, никого не узнавая.

Благополучно прошел кризис болезни, и первым—я узнал моего милого друга Макбета.

Я увидел его лежащим у изголовья моей постели (когда я захворал, Макбет ушел с своего места под моим столом и все время болезни лежал у моей кровати) и погладил.

Макбет встал с пола, поглядел на меня удивленными глазами и увидев, что я его узнал, разыскал под одеялом мою руку, толкнул ее носом и так радостно на меня смотрел, что не трудно было догадаться,—что он желал бы: мне сказать.
— Поправляйся и вставай! Мы тебя любим... Убедившись в том, что я очнулся и не брежу (как это было раньше), Макбет побежал в комнату моей жены—сказать ей, что наконец-то я «проснулся». Такой «анонс», он делал почти каждое утро—до моей болезни.

Когда я начал поправляться и встал с кровати, радость Макбета была безграничной. Он бросался ко мне на грудь, около меня кружился, лаял, лизал мне руки, подавал сапоги, галоши, тетеревиное чучело, охотничью сумку.
— Я рад и принесу все, что ты захочешь...

Я не пишу подробную историю жизни Макбета и не наделяю его добродетелями, которых не было бы у других хороших охотничьих собак.

О его ко мне любви и дружбе, мог бы написать большую книгу, но и того, что выше сказано—довольно, чтобы поверить тому, что Макбет был моим бескорыстным другом—когда ел ватрушки с творогом и сухари, и тогда, когда я давал ему только помои, и был мне верен, как в ясные, так и в ненастные дни моей жизни.

VI.

Где же теперь этот верный друг хозяина хутора «Белый Дом»?
      — Также, как и хутора, его не стало...
      — Он у хозяина умер?
      — Хуже: вместе с ружьем, хозяин—его продал...
      Ружье заветное,—редкое по бою. Много из него перебито зверя и птицы; биты медведи, лоси, волки, лисы, глухари и гуси.
      За продажу ружья,—никто не осудит.
      Но продать собаку, которая неотступно, всюду следовала за своим хозяином, берегла его, любила, работала и летом и глубокой осенью, проваливаясь во льду закраин и доставая уток убитых на полыньях озер и рек,—продать такого верного друга, имевшего основания называться членом семьи,— это большой грех и преступление!..
      За свою охотничью жизнь, я купил двух взрослых собак. Но своих собак никогда не продавал, и вдруг продал Макбета,— бесценную мою собаку, продал за деньги, также как раньше распродавал диваны, стулья и другие бездушные свои вещи.
      Почему я это сделал?
      Может быть, Макбет мне изменил и отдался другому?
      Нет, Макбет остался мне верен, но я изменил Макбету.
      Как могло это случиться?
      А вот как: в январе месяце мне жилось плохо. Жена только что перехворала тифом. Хворал и я, не вставал с постели,—у меня отнялась правая нога.
      Трудно жилось в эти годы.
      Продавать было нечего. Дошла очередь и до ружья.
      Оно долго не продавалось. Наконец, нашелся покупатель, —деревенский кулак-охотник, из числа тех, которые дешевой ценой приобретали дорогие централки с золотыми монограммами на ложах.
      Покупщик моего ружья уже имел централку.
      — Шестнадцатого калиберу, а мне хотелось бы иметь ружье тяжелее и харчистей.
      Мое ружье (Ремингтон, садочное 12 калибра, весом до десяти фунтов), понравилось покупателю.
      Мы договорились в цене, и отдавая деньги за ружье, покупщик спросил—не продам ли я красную собаку, которую он видел утром во дворе.
      — Теперь она вам ни к чему...
      Этот вопрос захватил меня врасплох,—я не думал продавать Макбета.
      От употребления плохой пищи,—Макбета было нужно, ночью, часто выпускать во двор. Я и жена были больны и выпускать собаку некому. Пришлось поручить Макбета вниманию живших в том же доме лазаретных санитаров.
      Я просил их выпускать вечерами на двор собаку. Они выпускали ее вечером во двор, но в дом, до утра не впускали. Привыкшая к теплу, собака мерзла, жалобным лаем просилась в комнату.
      В бессонные ночи моей болезни, я слышал этот лай,—и он болезненно отзывался в моем сердце.
      — Что же делать?
      Если собака будет жить у меня,—она может замерзнуть, умереть с голода. В крестьянской избе, ей будет тепло и сытно...
      Кроме этих, других соображений тогда у меня не возникало и, никогда не думая продавать Макбета, я его продал внезапно, в одну минуту, не подумав о том, что совершаю Иудино дело...
      Отдавая мне тысячу рублей за Макбета (эту цену предложил покупатель и я не торговался), новый его хозяин спросил—не привести ли ко мне со двора собаку, чтобы я с ней простился.
      — Уводите скорее!— крикнул я и глухо зарыдал.

-------------------------------

      В своем грехе—не оправдываюсь и не защищаюсь...

Только об'ясню печальный момент в моей жизни и свое настроение в это время.

Придавленный жизнью, я продал Макбета в минуту малодушия и растерянности.

Продал тогда, когда мне казалось, что ни откуда не может быть помощи (я ошибся, помощь была близка: в апреле, я уже оправился от болезни, охотники меня вспомнили и помогли).

Мне казалось, что нет других путей к спасению собаки от холода и голодной смерти, и я думал,—когда у хозяина отнимаются ноги, когда у него холодно, нечего есть самому и нечем кормить собаку, когда приходит конец,—тогда можно все продать: ружье, собаку, и даже—самого себя продать.

И под давлением этой мысли, я продал ружье и собаку, и если не совершил последней продажи, то, может быть, только потому, что не было желающих купить старую больную лошадь, негодную даже «на мясо», и печальный конец казался неизбежным.

Сбылись ли мои надежды на теплую и сытую жизнь Макбета в деревне и как он живет?

На этот вопрос мне тяжело ответить...

В ноябре того же года, новый хозяин моей бывшей собаки зашел ко мне узнать—не осталось ли у меня ружейных патронов.

Патронов у меня не было.

Спросив доволен-ли он Макбетом, я узнал, что собака оказалась «никудышной».
— Летом, я ходил с ней за утками... Найдет утят, сидят у нее под самым рылом, а она их не ловит и не давит! Пришлось каждого стрелять... Патроны стоят денег... Нам ни к чему такие собаки...
— Где же теперь Макбет?
— Он стал худой и злой,—продолжал новый хозяин Макбета.—То мальчишку моего укусит, то на хозяйку ощерит зубы... Блудить начал... Нельзя молоко в сенях оставить... Два куска хорошей свинины слопал. Самой жирной! Я рассердился, ударил его палкой и прикончил...
— А из его шкуры—пошил себе важнеющие рукавицы.

-------------------------------

      В 1921 году Казанскую губернию постигло крупное несчастье: засуха и голод. Нечего было есть людям, домашней скотине и собакам. Появился усиленный спрос на кожи и всякую пушнину.

Пушнину требовала заграница. За нее давали большие деньги и она сделалась современным лакомым кусочком.

Появились «заготовительные по сбору пушнины конторы», и в списках покупаемых ими товаров обозначались цены не только на куницу и лисицу, но и на собачьи шкуры.

Перерезав для своего корма рабочий рогатый скот и лошадей, голодное население стало уничтожать собак и кошек, делая из них меха, воротники, шапки, рукавицы и продавая шкурами заготовительным конторам.

Последствия такого большого спроса выразились в том, что в настоящее время дворовые сторожевые собаки совсем исчезли; охотничьи,— остались в количестве не более десяти собак на каждый большой город.

О «породе» оставшихся собак,—говорить не приходится.

Пережив «хлебный», ныне мы переживаем «собачий» голод.

Охотничья собака—большая редкость; охота же без собаки,—не охота. Нужны питомники охотничьих собак. Их оборудование— частным лицам не под силу. Нужен государственный питомник. Но когда он будет,—«пока взойдет солнце, роса очи выест».

Товарищи охотники! Пока нет питомников породистых собак, берите всяких собак-щенят,—полукровок и совсем безкровок (когда нет белого хлеба, кормятся и черным, а за отсутствием черного, едят овсяную шелуху и дубовые желуди).

Воспитывайте их, учите, и вы будете иметь хороших помощников в охотах и преданных друзей в вашем доме.

Когда люди вас просят,—«принять уверение в преданности»,—этому не следует верить.

Но бескорыстной преданности и любви к вам собаки,— нельзя не верить...

Живите же в дружбе с вашими собаками и к себе их приручайте.

Любите их, ласкайте.


      Никогда не бейте, и преданную вам собаку—ни за какие деньги никому не продавайте.

 

Казань. апрель 1924 г.

 

 

 


Библиотека
Copyright © 2002 — 2017 «Питерский Охотник»
Авторские права на материалы, размещенные на сайте, принадлежат их авторам. Все права защищены и охраняются законом. Любое полное или частичное воспроизведение материалов этого сайта, в средствах массовой информации возможно только с письменного разрешения Администратора «Питерского Охотника». При использовании материалов с сайта в Internet, прямой гиперлинк на «Питерский Охотник» обязателен.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru