Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Сейчас в чате 0 человек


Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Компания ОнНет комьюникейшнс предоставляет услуги на основании лицензий, выданных Министерством информационных технологий и связи РФ: Лицензия  42215 Телематические услуги связи; Лицензия  43502 Услуги местной телефонной связи, за исключением услуг местной телефонной связи с использованием таксофонов и средств коллективного доступа. Услуги Интернет позволяют клиенту получить быстрый обмен электронными сообщениями, доступ к различным страницам или серверам сети, получить дополнительные услуги, такие как создание собственных WEB-страниц, WWW и FTP-серверов, и регулярно получать новости.Подключив услугу выделенного доступа в сеть Интернет, Вы получаете высокую скорость доступа в сеть, свободный телефон и возможность получения неограниченного количества информации, доступной в Интернете.Подключив услугу местной телефонной связи, Вы получаете доступ к высококачественной связи, обеспечивающей быстрое и свободное соединение с любыми абонентами.Наша компания предлагает Вам семизначный номер городской телефонной сети Санкт-Петербурга, быстрое подкючение к сети и оперативную техническую поддержку.Услуги виртуальных сервисов мы стараемся предоставлять на основе свободного программного обеспечения. Над улучшением функциональности СПО постоянно работает большое количество разработчиков по всему миру.Одним из плюсов такого подхода является то, что при необходимости клиент может установить аналогичный пакет локально в своем офисе и пользоваться обширным функцоналом без необходимости переучиваться.

Библиотека

 

 

Опять солдат

 

Теперь мне хочется перейти к тому казусу, который несколько связан с покупкой ружья у г. Эндерса и произошел со мною зимою в 1853 году.

Находясь в корпусе, тогда еще закрытом заведении, нас, кадет, отпускали на праздники со двора, по тогдашнему выражению, к родственникам или знакомым. Пользуясь этим правом, я почти каждый праздник бывал у своих дядей генерала К. П. Черкасова (моряка) (Это та самая личность, о которой упоминает в своих записках декабрист Беляев («Русск. старина»). ) и генерала А. Я. Кашперова (инженера), которые жили довольно далеко друг от друга. Первый занимал казенную квартиру в Галерной улице, в морских казармах, находившихся в то время на том самом месте, где теперь стоит дворец Великого князя Николая Николаевича, а последний, Кашперов, нанимал квартиру в одной из рот Семеновского полка.

Надо еще заметить, что на рождество кадеты пользовались отпуском с 23 декабря по 6 января, что составляло ровно две недели, и время этих вакаций было самым любимым в кадетской жизни. Многие, особенно петербургские уроженцы, любили этот период отдыха более, чем летние каникулы. Святочное чертобе-сие, театры, катанья и проч. удовольствия зимнего сезона как-то пластичнее ложились на молодую душу и заставляли юношей восторженнее относиться к этим увеселениям среди самого разгара учебных занятий.

К дяде Черкасову почти каждую неделю ездил знакомый дружный чухонец, который постоянно доставлял для его дома молоко, сливки, масло, картофель и другие овощи. С этим чухонцем был дружен и я; во всякий его праздничный приезд, когда я бывал в отпуску, я непременно угощал своего друга то чаем, то водочкой, то «карошим» табачком, что крайне любил мой приятель, ценил это внимание и в знак благодарности, зная, что я охотник, частенько звал меня к себе в гости пострелять уток, а зимою волков, которые не дают покоя целой деревне.

Вот однажды в рождественскую вакацию я услыхал знакомый голос, пошел на кухню и как раз увидал приятеля-чухонца. Потолковав с ним о разных разностях, он узнал от меня, что рождественский отпуск довольно продолжительный, а потому, пользуясь этим, неотступно пристал ко мне с тем, чтоб непременно я ехал с ним погостить и пострелять волков. Это последнее угощение так пришлось мне по душе, так задело охотничью струнку, что я тотчас же побежал к дядюшке и просил его дозволения съездить к чухонцу.

После долгих сомнений и опасений, касающихся как моего отпуска, так и моей личности, милейший и добрейший дядюшка наконец согласился и даже дал мне свое отличное ружье старого Лепажа, а так как мне нельзя было ехать в кадетской форме, то он же снабдил меня старым статским платьем и дал волчий тулуп.

Затем вся остановка заключалась уже в том, что чухонцу нужно было сбыть остальное количество привезенного на продажу, а мне следовало запастись порохом, картечью и пистонами, что я и сделал, немедленно отправившись в Большую Мещанскую (ныне Казанскую) к приятелю своему Вишневскому.

Часов около двух я уже был счастливейшим человеком в мире, потому что сидел рядом с чухонцем в санях и маленькой рысцой выезжал за городскую заставу, преобразившись из кадета в какого-то мещанина или приказчика.

В сумерки я был уже в чистой хате чухонца и угощался у его доброй приветливой хозяюшки, которая знала меня лично по дому дяди и натащила столько съедобного, что я наелся, как говорится, до отвала, а после такой сытной трапезы отправился вечером с чухонцем в ригу, против которой, шагах в двадцати, лежала примороженная падла, пропащая лощадь, чем-то тщательно закрытая по аккуратности хозяина для того, чтоб ее днем не теребили собаки и птицы.

Оказалось, что мой приятель был сам охотник и нередко караулил волков из засадки. Маленькое окошечко из риги было так присноровлено, что выходило как раз в поле и находилось на такой высоте, что сидящему на полу человеку оно являлось как раз перед глазами, а для того, чтоб охотник не мог стукнуть ружьем, все его стенки были обиты толстым серым войлоком. Перед самым оконцем, на полу риги, лежал пласт мягкой ветоши (осенней травы), которую чухонец накрыл толстым войлоком, чтоб было теплее караулить и не шарчать по подстилке.

Надо заметить, что рига вместе с гумном находилась за околицей деревни, выходила совсем в поле и только одной задней стеной прилегала к объемистому огороду хозяина. Тут же неподалеку стояла пробитая по снегу тропа от дома до риги.

Чухонец, обернув свои ноги той же ветошью, тихо подошел к падле, вскрыл ее от по крыши, пропитанной овечьим пометом, оторвал несколько мелких кусочков мяса и побросал их в ту сторону, откуда ожидался приход волков. Затем он оставил меня в риге, а сам ушел в избу, говоря, что он устал и хочет спать.

Оставшись один, я тихонько вышел из риги, зарядил картечью Лепажа, перекрестился, вошел в помещение, запер дверь и уселся на приготовленную мягкую подстилку. Долго сидел я у окошечка и сторожко посматривал на падлу и видимый клочок поля. Невозмутимая тишина окружала меня в риге, но со стороны деревни изредка доносилось тявканье собак, скрип по снегу живущего люда, постукивание дверей, даже похрупывание лошадей и прочие всем известные мотивы деревенской жизни...

Долго просидел я у оконца и, посматривая в него, утомился от напряженного внимания, а потому невольно уклонился за стенку и далеко унесся мыслями, туда, где жили мои родители. Чего-чего только не передумал я в это время тревожного ожидания и уже отчаивался в успехе охоты.

Но вот я вижу в оконце, что на поле показалась какая-то неопределенная серая точка, которая постоянно передвигалась по различным направлениям, изредка останавливалась и затем приближалась к риге; каждую минуту она все росла и росла до того, что я узнал в ней, хотя и по смутному очертанию в темноте, фигуру волка.

Только читатель-охотник, помнивший свою молодость, может понять то волнение, которое охватило мою душу и заставило сильнее забиться молодое сердце. Какая-то истома чувствовалась в груди и подступала к горлу, а во рту точно все засохло, и я чуть не давился, едва натягивая куда-то спрятавшуюся слюну. Нервная, но вместе с тем приятная дрожь пробегала по моему телу, а глаза не сводили напряженного взора с приближающегося зверя, который шел не вдруг, но часто останавливался, прислушивался, озирался во все стороны и потом сразу метнулся вбок, схватил, вероятно, брошенный кусочек мяса от падлы и потом, припав к снегу, точно пополз к манящему его падлу. Я тотчас встал на коленки, тихо просунул конец ружья в оконце и, придержав собачки, взвел курки...

Но представьте мое горе, в эту самую секунду кто-то сильно хлопнул в деревне воротами или калиткой, так что зазвякал железный запор, вдруг повсюду залаяли собаки, послышался какой-то крик, и моего волка в одно мгновение не оказалось около падлы, он как стрела бросился от нее наутек и скрылся в темноте вечера.

Я едва не заплакал и стоял, осовевши, на коленях, не зная, что мне делать: молиться ли, браниться ли? И увы! — стыд сказать, начал с последнего, а когда мне стало досадно на самого себя за такую глупую выходку, я тотчас снял шапку и горячо помолился... Тут меня бросило в жар, так что я вспотел и, взяв ружье из оконца, спустил курки, а затем почти машинально уселся на место.

Долго просидел я опять в каком-то тяжелом настроении, сетовал на судьбу, дающую другим охотникам счастье, и незаметно задремал под этим впечатлением. Смутно помню, что я слышал глухо доносящееся до меня пенье петухов и в полусне соображал время ночи, но затем мерз от холода и прятал ноги под войлок. Далее могучий Морфей подавил во мне все ощущения жизни и уступил только тогда, когда я услыхал какой-то шум, ворчанье, щелканье зубов, и кто-то из мелких зверьков, не то крыса, не то хорек, упал на мои ноги с находившейся надо мной жерди, на которой висели связанные в бабки какие-то снопы.

Очнувшись, я машинально схватился за ружье и, едва вспомнив свое положение, взглянул в оконце. Смотрю, вглядываюсь пристально и не могу хорошенько понять, в чем дело, потому что около самой падлы жестоко дрались какие-то существа, стоя на задних лапах и схватившись грудь с грудью. Сначала я думал, что к падлу пришли из деревни собаки и, поссорившись, стали драться, а потому хотел уже кричать на них в окно, чтоб разогнать недругов и потом прогнать в деревню, но вдруг в стороне от места арены я заметил сидящего волка, который то опускал, то поднимал голову и тихонько с перерывами выл.

В это же время со стороны деревни доносились лай и вытье собак, которые, вероятно, слышали присутствие зверей и подняли такую суматоху, что мешали мне различать свирепые звуки ссорящихся от общей тревоги.

Тут только я догадался, кто ссорится около падлы, а потому моментально просунул ружье в оконце, взвел курки, приложился и почти сразу подернул за обе собачки, нацелив по стволам прямо в разодравшихся волков. Меня сильно толкнуло отдачей ружья, но я бросил его на войлок и почти высунул всю голову в оконце, желая узнать последствия выстрелов. Сидящего волка не было и в помине, один ковылял от падлы по направлению к кустам, а какая-то кучка лежала около приманки и только изредка чем-то пошевеливала, но в темноте ночи я ничего хорошенько разглядеть не мог.

Тотчас после выстрелов во всей деревне еще сильнее завыли и залаяли собаки, послышались стуки отпираемых дверей, доносились людские голоса, а затем, немного погодя, я услыхал скрип снега от идущего ко мне человека. Вслед за этим скрипнула моя дверь в ригу, и в ее просвете показалась согнувшаяся фигура чухонца.

— Ну сто? Кого штрелял? — спросил он радостно.

— Волков, брат, стрелял... было три... да два убежали... — говорил я отрывисто, потому что от волнения я весь трясся и не мог вдруг утишить внутреннюю бурю неподдельной радости...

Тут я рассказывал своему приятелю все, что случилось с самого начала, но он худо меня слушал, а велел снова зарядить ружье, и когда я это сделал, то мы оба пошли к падле. Оказалось, что один большущий волчище лежал мертвым около самого трупа лошади, а далее на снегу бурыми пятнами виднелась кровь и говорила о том, что и другой волк сильно ранен, но, имея еще силу, утянулся в поле.

Утащив убитого волка домой, чухонец велел поставить самовар, и мы с большим удовольствием напились чаю. А затем начало светать, хозяйка затопила печку и принялась готовить завтрак. Не забуду я этого вожделенного для меня утра, когда я, полный охотничьей радости, толковал со своим приятелем об охоте, снова передал ему все свои ощущения этой памятной для меня ночи и, пригретый топящейся печью, в свою очередь слушал рассказы чухонца, который уморительным ломаным русским языком передавал мне очень картинно различные эпизоды из своей охотничьей практики...

Позавтракав, чухонец запряг лошадь в сани на высоких копыльях, и мы вместе поехали отыскивать раненого волка. Оказалось, что он ушел версты полторы, затянулся в кусты и там, выползав порядочно по снегу, издох. Возвратившись с новой добычей домой, чухонец отправился в баню и там, оттаяв не совсем замерзших волков, искусно оснимал шкуры, а затем растянул их на пяла и подвесил под крышу, чтоб они вымерзли.

После такой удачной охоты я проспал почти до самого вечера и уже поздненько, плотно закусив, снова отправился караулить, но, просидев всю ночь, не видал ни одной шельмы. Зато к утру я до того замерз, что не выдержал, а потому лег в ветошь, закрылся войлоком и, согревшись, крепко уснул. Утром разбудил меня чухонец и сильно трунил над тем, что застал меня спящим...

Мой приятель ни за что не хотел воспользоваться моей добычей, но, когда я наотрез отказался от шкур, то он крепко потряс мою руку и вечером на третий день доставил меня в Питер, конечно, ни копейки не взяв с меня за все доставленное мне удовольствие. Дорогой он рассказал, что к нему однажды на падлу пришла целая стая волков, которая точно таким же образом разодралась между собою, и он, выстрелив жеребьями в кучу, убил наповал двух, а третьему изломал ногу, гонялся за ним целый день, но убить не мог. Ружье чухонца, громадная старинная одностволка, весило, полагаю, 16 или 17 фунтов и было никак не менее шестого калибра.

Конечно, нечего, мне кажется, и говорить о том, с каким восторгом я рассказывал про свою охоту дядюшке и как тепло благодарил его за любовь и внимание ко мне. Не забуду и того, как он, дорогой мой друг, похвалил меня за то, что я не воспользовался волчьими шкурами и отдал их нашему общему приятелю...

Прогостив у него еще два дня или три, хорошенько не помню, я 29 декабря вечером вздумал идти в Семеновский полк, чтоб погостить у другого дяди и потом снести присланные мне к празднику деньги в уплату за ружье мистеру Эндерсу.

— Ночуй, Саша! И иди лучше завтра утром, — говорил мне милейший дядя К. И. Черкасов.

— А что? Ведь еще не поздно, позвольте уйти сегодня, — сказал я, совсем уже одевшись.

— Ну, как знаешь, ступай с Богом и сегодня, если желаешь.

Я надел в рукава форменную шинель, подстегнул сверху тесак, накинул каску, простился и отправился в путь.

Здесь надо познакомить читателя с тем, что в то время мы, кадеты, носили черно-серого сукна шинели солдатского покроя, подбитые зимою фланелью на вате, которые в теплую погоду надевали внакидку, а в холод обязательно в рукава, сверху мундира. Головной убор состоял из каски с черным волосяным султаном; она всегда носилась обязательно с застегнутыми чешуйками под подбородком. Тесак саперного образца, с пилой на обухе, довольно увесистое оружие, надевался через левое плечо, на белой проклеенной портупее. Если шинель внакидку, то тесак пристегивался по мундиру, под шинелью; если же шинель надевалась в рукава, тогда оружие носилось сверху нее. Кроме того, полагались рукавицы из белой замши, которые в теплое время пристегивались сзади к тесаку, а зимою с теплыми варежками могли быть надеваемы на руки. Зато никаких галош не дозволялось и выростковые сапоги носились с нитяными носками. Во время холодов надевались еще наушники из черного сукна, на темной коленкоровой подкладке; они носились под каской и на пуговке застегивались под чешуйками.

Итак, одевшись по-зимнему, я отправился из Галерной, перешел Исакиевскую площадь, прошел Гороховую улицу и, выйдя на Загородный проспект, к Егерским (Семеновским?) казармам, остановился у масляного фонаря (тогда газа еще не было) и посмотрел на часы, чтоб сообразить время и решить вопрос, куда идти? Прямо ли через Семеновский плац или обойти Загородным проспектом, чтоб попасть в Семеновские роты. Мысли эти пришли мне в голову потому, что носились по городу слухи, будто бы поздно вечером и ночью на Семеновском плацу, как месте уединенном и обширном, грабят как прохожих, так и проезжих.

Остановившись в раздумье у фонаря, я прятал свои серебряные часы за пуговицы шинели и не заметил, как неожиданно подошел ко мне рослый солдат в одной серой шинели и в фуражке на голове, что и доказывало, что он одет по-домашнему и вышел из казарм, вероятно, по своей надобности.

— А что, графчик! Который теперь час? — спросил солдат и остановился около меня.

Я вынул снова часы, открыл крышку и, посмотрев на его глазах, сказал:

— Без десяти минут одиннадцать.

— Благодарю вас, — буркнул солдат, приподнял фуражку и побежал в казарму.

Я снова старательно запрятал за пуговицы часы и пошел на Семеновский плац, думая, что еще не так поздно и что на кадета, такого же солдата, конечно, никто нападать не станет.

Выйдя на обширный плац, я заметил, что подувал небольшой ветерок, не замечаемый в улицах столицы. Молодая половинная луна высоко стояла на небе и поминутно закрывалась серыми облачками, которые быстро неслись и точно догоняли друг друга.

Пройдя по плацу уже несколько десятков сажен, меня поразило полнейшее отсутствие всего живого, и вся снежная равнина громадного поля казалась необитаемой пустыней, но торный широкий путь ясно говорил о том, что тут бывает и большое движение. Смотря по дороге вдаль, глаз мой не встретил ни одного пешехода, никого проезжающего, и эта безжизненность предстоящего пути невольно навела меня на ту мысль, что, должно быть, действительно верны городские слухи относительно небезопасности этого места нашей северной Пальмиры.

Оглянувшись на пройденное пространство, я заметил вдали кого-то, идущего за мной, и обрадовался тому, что иду этим путем не один. Вследствие такого ощущения радостное чувство охватило мою душу, и я сбавил шаг, рассчитывая на то, что прохожий догонит и мы пойдем вместе. Но, добравшись почти до середины огромного плаца, я вдруг услыхал торопливый скрип шагов по снегу и, невольно оглянувшись, заметил, что меня уже бегом догоняет солдат.

«Что за штука?» — мелькнуло у меня в голове и вместе с тем точно кольнуло что-то по сердцу. Явилась непрошеная робость, и я замешкался на пути, а вследствие этого то убавлял, то прибавлял шаг, словом растерялся до того, что забыл или, лучше сказать, считал неловким, даже постыдным, схватиться за тесак и приготовиться на всякий случай к защите. А между тем, отправляясь из корпуса в отпуск, я всегда выбирал такой тесак, который легко и свободно вынимался из деревянных ножен. Эта предосторожность была постоянным моим правилом на том основании, что я нередко ходил по пустынным местам столицы, а из тесаков много бывало таких, которых вытащить из ножен не было никакой возможности при обыкновенной силе человека.

Слыша за собой уже совсем близко бегущего солдата, я машинально остановился, как бы поправиться, и думал, что, вероятно, он, бедняга, замерз в одной шинелишке, а потому и бежит, чтобы согреться.

В эту минуту соображения мне и в голову не приходило того, что цель его торопливости именно та, чего я боялся сначала. Окрепнув духом и освоившись со своим положением, я повернулся к нему лицом и только хотел шутливо спросить, куда это он так улепетывает, как узнал в нем того самого солдата, который спрашивал у меня о времени у фонаря, против самых казарм.

Тут я понял торопливость и злые намерения, но было уже поздно, потому что проворный солдат схватил меня сзади за тесак и полушутливо сказал:

— Ну-ка, барич! Давай-ко часы-то!

— Какие часы? — спросил я и не мог пошевелиться, потому что дюжий солдат крепко держал меня сзади и тащил портупею. Кровь так сильно прилила мне в голову, что я боялся упасть.

— Как, какие? Да вот, те самые, что смотрел у фонаря! — как-то нагло говорил солдат.

— Что ты, голубчик! С ума сошел, что ли? — уже твердо сказал я.

— Не разговаривай, барич, а давай поскорее! Мы, брат, и с офицеров шинели снимаем.

— Да что ты, что ты, служивый! Своего брата хочешь обидеть? — сказал я и начал барахтаться, но солдат не давал мне свободы и крепко держал за тесак левой рукой, а правой тыкал между пуговицами моей шинели и отыскивал часы. Но так как я носил их всегда на шелковом шнурочке, то они во время тревожных моих движений выскользнули из-за пуговицы и провалились вниз под шинелью. Не понимая, в чем дело, солдатик упорно возился с моей грудью, шарил часы, оборвал пуговицу и, удерживая меня за тесак от сопротивления, довозился до того, что портупея моя оборвалась на застежке, и я вдруг освободился на месте преступления.

Лишь только получил я свободу от объятий грабителя, как, не думая долго, в каком-то азарте самосохранения, подскочил к нему и, не дав, что называется, опомниться, так сильно хватил его по физиономии, что он тотчас упал на спину, а я, видя эту победу, моментально вскочил на него верхом, схватил руками за бакенбарды и коленками придавил его руки в локтях.

Сплоховавший солдат всеми силами старался сбросить меня, но, не успевая в этом, стал коленками бить меня в спину, а я отвалился плечами назад и, сдержав порывы грабителя, принялся колотить его по физиономии, так что из носа негодяя побежала кровь.

— Что? Будешь обижать своего же брата, а? — кричал я в запальчивости и бил мерзавца.

— А вот постой, я-те задам жару! — кричал в свою очередь солдат и снова принялся выбиваться.

— Врешь, брат! Теперь уж не вырвешься! — отвечал я, чувствуя, что усилия солдата заметно ослабевают.

— Прости, Бога ради! Ой! Никогда больше не буду! — завопил наконец солдат, и так громко, что я понял тут умысел в том смысле, что на его зов прибегут, конечно, не будочники, а его же товарищи и тогда мне несдобровать.

— А-а, не будешь! — шипел я от злости и страха и стал снова бить его так же.

— Не буду! Ей-ей, не буду! Лопни моя утроба, что больше не стану! — говорил он уже тихо.

— Ну так оставь тесак, коли не будешь.

Но солдат крепко держал его в правой руке и не выпускал.

— Брось! — закричал я сердито и снова принялся колотить его по физии, видя в том все-таки злой умысел негодяя.

— Брошу, брошу! Ей-ей, брошу! — завопил он уже болезненно, совсем распустился и выпихнул из руки тесак.

Заметив эту невольную уступку, я крепко взял солдата правой рукой за левую баку, а левой за эфес тесака и в то же время придавил левым коленом ножны. Вытянув из них тесак, я переложил его через голову солдата на свою правую сторону, поближе к себе; затем таким же образом перетащил и портупею с ножнами туда же, а потом, перебрав солдата левой рукой за правую его баку, взял правой тесак и вдруг соскочил с грабителя.

— Ну теперь, брат, давай жару и отбирай часы! — сказал я твердо, наступив одной ногой на портупею, а другой на ножны, и стиснул правой рукой тесак, держа его наотмашь.

Но солдат, ни слова не говоря, соскочил на ноги, забегал по снегу, подхватил свою фуражку, подобрал полы шинели и пустился бежать без оглядки к казармам.

Освободившись от нападения, я живо нашел свою каску и наушники, которые слетели с меня во время моего барахтанья, кое-как надел их на голову и в свою очередь побежал остальную часть своего пути к концу Семеновского плаца. Мне казалось, что солдат успеет созвать своих товарищей и догонит меня. Но, выйдя на конец плаца, я успокоился, обтер руки от крови снегом и, встретив на извозчике какого-то кадетика морского корпуса, плюхнул к нему в сани.

— Что такое с вами? — спросил он, испугавшись и дав мне место, а его извозчик задержал коня и остановился.

Я поспешно рассказал ему все, что случилось и, одумавшись, просил его молчать, так как эта катастрофа могла дойти до начальства, а мне этого не хотелось. Моряк дал слово, и мы поехали.

— Ну, не даром же ребята заказывают, чтобы не ездить вечерами по лугу, а уж не токмо ночью, — сказал извозчик.

— А что? Разве боятся? — спросил я.

— Да вишь, барич, что с тобой случилось! У тебя и теперь губы-то трясутся, верно, и взаболь так, грабительство, значит! — говорил он и подвез меня за попутьем к квартире дяди Кашпе-рова.

Но одна беда не живет, как говорит пословица: заявившись к дядюшке, я тотчас рассказал ему и всем присутствующим о случившемся. Дядя непременно хотел ехать к командиру полка, чтобы отыскать виновного солдата, которого не трудно было бы узнать по разбитой физиономии, и требовать от него взыскания. Я противился этому желанию и уговаривал дядю оставить такое происшествие под спудом, чтоб не наделать скандала и самому избежать объяснений с начальством; но дядя был непреклонен в своем решении, и только новое обстоятельство помешало ему привести его в исполнение. Так сказать, сама судьба смягчила участь грабителя и дала ему возможность, вероятно, отделаться каким-нибудь придуманным обстоятельством, относительно видимых повинок на солдатской физиономии. Ну, и Господь с ним; быть может, этот урок послужит ему хорошей памятью о его поступке и назидательным внушением вести себя лучше.

Покончив с дядей об этом случае и вымывшись холодной водой, я освежился и окончательно пришел в себя.

— А ведь, знаешь ли что, миленький! Кормить-то тебя нечем! Наш кухмистер запил, куда-то пропал, и мы сидим на диете!

— Ну так что за беда! Если вы все не умерли с голода, то, дядюшка, не умру и я, — сказал я, шутя.

— Вот, миленький, третий день, как его нет, хочу завтра сделать явку в полицию, — говорил он озабоченно и велел спросить чего-нибудь закусить.

Было уже около двенадцати часов вечера, когда мы уселись за стол и толковали о том, куда мог деваться повар, крепостной человек, имевший слабость пить запоем.

Поужинав, чем Бог послал, и попрощавшись со своими, я пошел на кухню, чтобы потолковать с прислугой. Рассказав им особо о своем происшествии, я спросил еще довольно молодую девушку Машу (тоже крепостную), давно ли скрылся повар.

— А со второго дня праздника закутил, да и пропал без вести, как растаял!

— Да нет ли его в части? — сказала другая девушка Поля.

— Ну, был бы в части, так сейчас дали бы повестку, — говорила Маша, вытирая посуду.

— Да вы не искали его во дворе? Ведь теперь холодно, как бы не замерз, несчастный! — сказал я и остановился на этой мысли.

— Черт его не возьмет! Где он замерзнет! Не таковский человек, нет, брат, как ни пьян, а все дотянется до дому, да и начнет лаяться, как собака. Я, говорит, стервы вы этакие, кухмистер!.. Кухмистер!.. Суп саньтё сделать умею!.. Ну а вы что? Только тарелки лизать да плешничать!.. А сам раз напился, свалил все кушанья в одну кастрюлю, да и говорит — на! Вот тебе суп саньте, тащи, все слопают!.. — ораторствовала бойкая Маша.

Эта последняя черта повара являться домой еще более остановила меня на мысли искать его дома; а надо заметить, что дом, нанимаемый дядей, был деревянный, одноэтажный и стоял фасадом не на улицу, но во двор, в котором с боков находились служебные постройки, а к улице была деревянная решетка.

— А знаешь ли что, Маша, — сказал я, — пойдем-ка с фонарем да поищем его.

— Так что, пойдемте, — ответила она и стала зажигать фонарь сальным огарком.

— Куда это вы? — боязливо проговорила Поля, затрясла головой, закрыла рот передником и побежала в комнаты.

— Вот еще дура-то! Захватила свой курятник, да и трясется, как в лихоманке! — сказала Маша, накинулась какой-то душегрейкой и пошла за мной на двор.

Долго мы ходили по всему двору, обшарили все углы, осмотрели поленницы дров и ничего не нашли подозрительного; оставался один деревянный сарай, в который не совсем припертая воро-тинка бросилась мне в глаза черной щелью притвора, и я невольно остановился.

— Это что же такое? Маша! Почему же вы сарай-то не запираете?

— Как не запираем? Всегда запираем на ключ! — сказала она и подошла к двери.

— А это что? Посмотри-ка! Да и замок-то здесь, гляди-ка!

— Ну, это еще что за диво! — проговорила она, отперла немного дверь, но, испугавшись на этот раз зловещей томноты, приперла ее и пошла прочь.

— Фу, страсть какая! Точно могила! — были ее слова.

— Нет, постой, Маша! Куда ты? Вот погоди маленько, а я посмотрю с фонарем, не тут ли он замерз? — сказал я и пошел в сарай, в котором были тоже дрова и стояли какие-то старинные экипажи.

Светя фонарем по полу и осматривая везде понизу, меня вдруг что-то толкнуло в грудь. Я остановился, поднял голову и увидал прямо перед собой в сапогах чьи-то ноги, а осветив тусклым фона^ рем повыше, узнал кухмистера, который повесился на перекладине наверху.

Красные навыкате глаза остеклели и были ужасно страшны; черный, высунувшийся язык спускался до груди, а окостеневшие, скрючившиеся руки держались за ширигель какой-то допотопной брички. Я онемел на месте и машинально ткнул пальцем в покойного, но почувствовал что-то твердое, я только видел, как перед моей грудью завертелись в сапогах ноги и выскочил из двери сарая.

— Что? Что такое? — с ужасом спросила Маша.

— Повар.. ! Повар! — едва проговорил я и подал фонарь девуш-

Она взяла его за дужку, подняла кверху, посмотрела в сарай, закричала во все горло: «Аах!» — бросила фонарь на пол и пустилась бежать...

Я машинально затоптал вылетевший из фонаря огарок и также пустился за нею, но добежал до крылечка дома, за что-то запнулся и полетел через голову. Порядочно стукнувшись о ступеньку крыльца, я сгоряча вскочил на ноги и увидел, что несчастная Маша лежит без чувств.

Я бросился на кухню, схватил ведро воды и, поливая на девушку, едва привел ее в сознание.

Очнувшись, веселая натура Маши тотчас сказалась, и тут она, шатаясь, пошла за мной и тут же проговорила:

— Вот-те и суп саньтё! Ижно глаза вылезли!

 

 


Библиотека
Copyright © 2002 — 2017 «Питерский Охотник»
Авторские права на материалы, размещенные на сайте, принадлежат их авторам. Все права защищены и охраняются законом. Любое полное или частичное воспроизведение материалов этого сайта, в средствах массовой информации возможно только с письменного разрешения Администратора «Питерского Охотника». При использовании материалов с сайта в Internet, прямой гиперлинк на «Питерский Охотник» обязателен.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru