Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Сейчас в чате 0 человек


Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье

Библиотека

 

 

Покупка

 

Чем более я мужал, тем сильнее грыз меня охотничий червячок, обратившийся в какую-то страсть, которая не давала мне покоя, в особенности при наступлении весны. Во время экзаменов, начинающихся обыкновенно с 1-го мая, я вставал ежедневно очень рано и уходил заниматься в карцер, где никто не мешал, а сам менее развлекался. Но вот, бывало, чуткое ухо заслышит знакомые мотивы прилетных гостей, и нет сил удержаться на месте: бросаешь тетради и книги, подсядешь к раскрытому окну и, всею молодою грудью вдыхая свежий утренний воздух, отыщешь глазами высоко пролетающих гостей пернатого царства, невольно проследишь за их полетом на взморье и унесешься мыслями до того, что забудешь тетради и потеряешь десятки минут дорогого времени...

Вот соскочишь с окна, бросишься к покинутым книгам, но вдруг новые крики долетают чрез окно из-под небесной выси и ты снова невольно оставляешь занятия, снова следишь за плавно несущимися вереницами журавлей, гусей, лебедей и наслаждаешься доносящимися звуками до упоения...

Особенно приятно было смотреть на пролетавших лебедей, которые, белые в чистой лазури неба, как-то более задевали за живое, мерно мелькая бело-серебристым подбоем громадных крыльев. Их зычное гычанье — гы, гы, гы, гы, гы!.. заунывно доносящееся до моего уха, в то время было несравненно приятнее многих музыкальных мелодий. И странное дело, смотря на их полет, у меня не рождалось желания застрелить одного из этих гостей — нет, а душа настраивалась так, что мне хотелось быть их товарищем, полететь с ними, посмотреть на все пролетаемое пространство, далеко побывать, поглядеть на своих и насладиться свободой...

Да, в этом настроении души есть что-то такое, чего я описать не умею! Нет, сил моих не хватает, но чувствую и теперь тот душевный зуд, который хоть и на старости лет, но затрагивает так, что мысли мои путаются в желаниях, сердце стучит сильнее обыкновенного, а все твое существование, все твое я как бы хочет забыть прожитое и начать жить снова, но уже не так, как жилось до сих пор, — нет, а жить новой жизнью, новым стремлением, молиться другим идеалам, иначе любить, иначе наслаждаться, смотреть на весь мир другими глазами... Словом, переродиться во что-то такое, что, сознавая свое настоящее, я не в силах отдать отчета душе в ее идеальных стремлениях; а все это, мне кажется, потому, что не можешь сосредоточиться на том, что куда же денется мировая злоба, неправда и тому подобные атрибуты настоящего бытия человека, бытия конца девятнадцатого столетия!..

Чтоб не уйти далеко от цели, вспоминая свою молодость, я сделаю здесь несколько резкий переход и постараюсь коротенько рассказать'читателю, как, задавшись идеей непременно завести себе собственное ружье, я попал на этот путь и курьезно исполнил свое желание.

Случайно, чрез заказы отца, познакомившись с ружейным магазином Флор. Вишневского, в то время лучшем в Петербурге, я сделался постоянным его гостем по праздникам. Хоть и незачем, а все-таки, бывало, зайдешь и отведешь душу уже со знакомым доверенным или самим хозяином, кои очень любезно уделяли мне минуты своего досуга и показывали новинки или сообщали различные полезные сведения.

У меня до сих пор есть некоторые вещи, которые были приобретены еще в то время из этого магазина, но — увы! — кроме ружья. А все это потому, что денег у меня не было, а дешевых ружей у Вишневского не существовало; зато я тут же получил добрый совет искать покупку по своему карману не в магазинах, но у простых ружейных мастеров.

Немало удивила меня память старика Вишневского, который, зная меня кадетом в 1852—55 годах, узнал и в 1871 году уже пожилым человеком, когда я приехал в Петербург из Восточной Сибири.

Проходя однажды по переулку, соединяющему Сенную площадь с Канавой (забыл его название), я нечаянно увидал очень невзрачную вывеску — два перекрещенных между собою пистолета, сверху двухствольное ружье, а внизу подпись: «Ружейный мастер Эндерс».

Мне почему-то захотелось побывать в этой мастерской, и я зашел во двор. Но там, в массе наружных дверей, едва нашел те, в которые меня тянула какая-то сила зайти. Застав хозяина дома, я в несколько минут познакомился с ним так. как будто уже давно знаю эту милейшую личность.

Оказалось, что г. Эндерс очень недавно приехал в Петербург прямо из Саксонии и страшно бедствует, потому что неизвестен публике и не имеет средств не только открыть порядочного магазина на видном месте, но едва-едва существует. К тому же я узнал, что его супруга сильно хворает и нет денег лечить больную. Входя в положение г. Эндерса, мне пришло на ум помочь этому человеку единственными пятнадцатью рублями, посланными мне ко дню моего рождения уехавшими в Пермскую губернию родителями. Я вытащил из замшевого кошелька три пятитки и предложил их Эндерсу. Никогда не забуду я той минуты, когда честный немец со слезами на глазах схватил меня в объятия и стал целовать.

Знакомство наше кончилось с ним тем, что он предложил мне купить у него превосходное, совсем новое двухствольное ружье Мортимера за 125 руб., с тем что я могу выплачивать эти деньги хоть по рублю, когда только буду иметь их. Эндерс уверил меня в том, что ружье это бьет великолепно, стоит гораздо дороже и что только одна крайность заставляет его решаться на такую продажу, но что так, взаймы, он предложенных мною денег ни за что не возьмет.

Я тогда был в первом специальном классе, и мне оставалось до окончания курса два с половиною года. Сообразив все это и те ресурсы, на которые мог рассчитывать, я согласился на предложение Эндерса, поблагодарил его за любезность, и мы крепко потрясли руки.

Ту же минуту он написал по-немецки условие продажи ружья, взял пятнадцать рублей, отдал мне письменный документ, а ружье спрятал в чехол и поставил в шкаф, а затем послал подмастерье за пивом и мы вспрыснули сделку.

Не могу не удивляться замечательному терпению г. Эндерса в том отношении, что у него достало мужества получать с меня в уплату по мелочам и всякий раз отмечать своей рукой на условии полученные им деньги. Ровно полтора года носил ему я эти взносы и во все это время сам не съел ни одного пряника, не проехал ни одного раза на извозчике. Всякая приобретенная мною копейка пряталась в заветный уголок и по мере накопления или желания моего повидаться с Эндерсом поступала к нему в уплату.

Никогда не забуду я и того дня, когда летом в 1853 году, возвратившись с практических занятий в Олонецкой губернии, понес Эндерсу последние пятнадцать рублей, присланные мне к именинам, и нашел своего приятеля в ужасном горе, после похорон своей жены, и без гроша в кармане. К довершению всего этого неприятного впечатления казалось, что моего ружья у Эндерса нет; увы! — оно находилось где-то в закладе. Заметя мое смущение, г. Эндерс тотчас бросил свою работу, надел сюртук, цилиндр и отправился за моим уже Мортимером, попросив меня подождать. Оставшись один в квартире, меня тяготило не сомнение в целости ружья, а то чувство сожаления, которое я питал к этому честному труженику. Минут через 20 возвратился веселым Эндерс, привез ружье, получил последние гроши и разорвал все исписанное платежами условие!..

В августе того же года г. Эндерс уехал в Киев, и я не видал его уже более.

Не могу не сказать здесь о том, что купленное мною таким курьезным образом ружье было действительно хорошо во всех отношениях и било дьявольски. Служило оно мне более 18 лет, и никогда не прощу себе той глупости, что. собравшись уехать из Восточной Сибири, я вообразил, что в Питере достану уже совершенно лучшее и потому продал своего любимого Мортимера за сто рублей. Но вышло то. что в столице хорошего боя ружье мне не попалось, несмотря на порядочную затрату денег, и пришлось жестоко раскаяться, вспомнить известное мудрое изречение: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». Верно, и тысячу раз верно! И близок локоть, да не укусишь...

Чтоб доказать примером силу боя бывшего моего Мортимера, я приведу хоть некоторые факты. Однажды, отправившись с покойным горным начальником Нерчинского края Иваном Евграфови-чем Разгильдеевым на р. Аргунь за линными гусями в окрестности Цурухайтуевской крепости, мы запоздали, все товарищи уехали и нам пришлось пользоваться одним гостеприимством дяди Разгиль-деева г-на Муромова.

Видя неудачу в поездке и соболезнуя обо мне, начальник выпросил таможенного казака, страстного охотника, и отправил его со мной, как ментора, знающего места охоты. Отправившись с ним, я увидал на поле двух журавлей и стал их скрадывать, а казак поехал верхом мимо. Когда я добрался до какого-то кустика и приложился, чтоб выстрелить, то заметил, что казак машет рукой и что-то маячит. Я не понял его пантомимы и выстрелил. Один журавль улетел, а другой захлобыстался и, кувыркаясь, отлетел сажен 30 и упал мертвым.

— Ты что мне маячил? — спросил я казака.

— Да чего, ваше благородие! Разве можно этаку даль стрелять из дробовика по такой крепкой птице?

— Как, да разве далеко?

— Что вы, помилуйте! Да тут более сорока сажен, если не все пятьдесят будет.

Точно проверить это расстояние было нельзя, потому что кустик, откуда я стрелял, мы знали, но именно то место, где хватило зарядом журавля, мы не нашли.

Далее мы поехали около возвышенного берега Аргуни и заметили на песчаной косе громадный табун селезней, которые, покончив урочное время возни с утками, приготовлялись к линьке или уже линяли и лежали на песке, греясь на солнце. Мы тотчас слезли с лошадей и отправились скрадывать, но заползли несколько выше и, к немалому нашему горю, очутились на самом краю возвышенного берега, там, где против нас сидели отдельной кучкой только восемь селезней, а вся сгруппировавшаяся их масса осталась ниже. Волей-неволей пришлось пользоваться тем, что есть, а переползать было уже невозможно, это значило бы испугать всех и ни разу не выстрелить.

Окинув взглядом местность, я заметил, что расстояние выстрела очень далеко, а потому, взяв на прицел посветлее, спустил курок. Три селезня остались на месте, а четвертый, с изломанным крылом, пошел наутек по мелкому плесу, но за ним тотчас бросился юркий казак и поймал его уже около кустов. Возвращаясь с добычей, он остановился и стал мерить расстояние моего выстрела.

К нашему общему удивлению, он намерил ровно 122 больших шага, считая каждый такой шаг в 5 четвертей, выходит, что выстрел был сделан не менее как на 50 сажен. Знаю, что многие сделают гримасу, а может быть, и скажут: «Не любо — не слушай... » Верю и нисколько не посетую на тех, кто достойно и праведно усумнится в моих словах, но удостоверяю в справедливости передаваемого факта.

Всех замечательных выстрелов, конечно, не опишешь, но скажу то, что эти два выстрела поразили казака-охотника так, что он, приехав домой, рассказал о моем Мортимере многим охотникам, и они приходили смотреть такую «диковину».

На другой день возвратившаяся с гусиной охоты компания почти вся заявилась к Муромову и, потолковав о своих удачах и неудачах, остановилась на том, что, заслыша о диковинном бое моего ружья, предложила мне пари в таком смысле, чтоб я согласился на состязание с ружьем полковника Жеребцова. Стрелять на 30 сажен в обыкновенный лист писчей бумаги утиной дробью и за всякую излишнюю дробину платить по 50 копеек победителю.

Я согласился. Тотчас прибили к амбару листы, отмерили 30 сажен и зарядили ружья. Знаменитое в околотке ружье г. Жеребцова, длинная одностволка, принесло в лист 16 дробин, а мой Мортимер посадил 27 штук. Все поахали, покричали, повертели в руках мою «диковину», потыкали в его дула свои пальцы, да на том и покончили, а я посовестился спросить о выигранных деньгах...

Для пробы я не один раз стрелял из Мортимера на 150 обыкновенных шагов (1 арш. 2 верш. ), и всякий раз он приносил в обыкновенный лист 3—4 дробины крупных нумеров.

Да, господа! И этакое-то ружье я продал за сто рублей на Урюмском золотом промысле, надеясь за хорошие гроши достать себе в Питере если не лучше, то такое же по своему вкусу — увы! Ничего подобного я не достал и поныне. Правду говорят, «коня деньгами не укупишь», так верно можно сказать и относительно ружья... Кто не знает из нас того, что у простых охотников встречаются такие своедельные самопалы, которые бьют решительно невероятно.

 

 


Библиотека
Copyright © 2002 — 2018 «Питерский Охотник»
Авторские права на материалы, размещенные на сайте, принадлежат их авторам. Все права защищены и охраняются законом. Любое полное или частичное воспроизведение материалов этого сайта, в средствах массовой информации возможно только с письменного разрешения Администратора «Питерского Охотника». При использовании материалов с сайта в Internet, прямой гиперлинк на «Питерский Охотник» обязателен.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru