Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Сейчас в чате 0 человек


Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Компания ОнНет комьюникейшнс предоставляет услуги на основании лицензий, выданных Министерством информационных технологий и связи РФ: Лицензия  42215 Телематические услуги связи; Лицензия  43502 Услуги местной телефонной связи, за исключением услуг местной телефонной связи с использованием таксофонов и средств коллективного доступа. Услуги Интернет позволяют клиенту получить быстрый обмен электронными сообщениями, доступ к различным страницам или серверам сети, получить дополнительные услуги, такие как создание собственных WEB-страниц, WWW и FTP-серверов, и регулярно получать новости.Подключив услугу выделенного доступа в сеть Интернет, Вы получаете высокую скорость доступа в сеть, свободный телефон и возможность получения неограниченного количества информации, доступной в Интернете.Подключив услугу местной телефонной связи, Вы получаете доступ к высококачественной связи, обеспечивающей быстрое и свободное соединение с любыми абонентами.Наша компания предлагает Вам семизначный номер городской телефонной сети Санкт-Петербурга, быстрое подкючение к сети и оперативную техническую поддержку.Услуги виртуальных сервисов мы стараемся предоставлять на основе свободного программного обеспечения. Над улучшением функциональности СПО постоянно работает большое количество разработчиков по всему миру.Одним из плюсов такого подхода является то, что при необходимости клиент может установить аналогичный пакет локально в своем офисе и пользоваться обширным функцоналом без необходимости переучиваться.

Библиотека

 

 

Солдат

 

Сегодня понедельник. Многие в этот день ничего не начинают, ничего не предпринимают, а я, как нарочно, сажусь за перо и хочу начать новую статью, да еще с таким курьезным заглавием. Быть может, читатель подумает, что я не суевер; вот то-то и есть, что суевер, как отчасти почти всякий истый охотник. Только понедельников не соблюдаю и этого предубеждения не разделяю. Впрочем, тетрадь для писания и самое заглавие «Курьезы» я сделал еще вчера, а потому на сердце спокойнее и на душе как-то легче.

Давно я собирался побеседовать о различных казусных случайностях из своей жизни, но все как-то руки не доходили: то охота, то лень, то разные непредвиденные обстоятельства мешали этому желанию. Вот и сегодня не взялся бы за перо, если б не буранило на улице и не одолевала тоска сидеть дома и ничего не делать, а читать надоело, да, пожалуй, и нечего. Хотел было идти в собрание; но что за охота брести по снегу и отдуваться от встречной метели, да еще опасаться того, как бы кто-нибудь не заехал оглоблей в затылок! А у нас это недолго, как раз дадут такую память, что и с духом не соберешься, потому что вечером по улицам темно — во всем городе со счету горит иногда пять-шесть фонарей, а по панелям зимою ходить почти невозможно: они забиты сугробами снега и во многих местах положительно недоступны для пешехода. Конечно, можно и ехать, но что за охота тащиться в санях, когда хочешь прогуляться именно потому, что слишком много уже сидел дома!.. Да, я упомянул о собрании; а что такое наше собрание? Что оно изображает для того, кто не играет в карты? Ничего, решительно ничего! Идешь туда и наперед знаешь, что встретишь десяток личностей, которые засядут в винт или в муху и дуются до тех пор, пока в глазах потемнеет, а не играющему приходится прилепиться где-нибудь на стульчик сбочку и, зевая, глядеть на играющих. Кажется бы и ладно, почему же не посидеть и не поглядеть, как режутся любители зеленого поля? Так нет, и тут неудобство: не везде и подсядешь, потому что многие не любят такого соседства и нелюбезно озираются, а то так и просто скажут, без церемонии: «Ну, батюшка, вы, как отец С-в, как подсели, так рыба дохнет, живой карты нет!» Ну и уйдешь, конечно, подальше от такого, по-видимому, скептика в других случаях жизни. Но бывает, что и ничего, — просидишь целый вечер и вдоволь насмотришься на курьезы прихотливой игры и бесконечные споры всероссийского винта.

Ко всему этому так привыкаешь, что ничему не удивляешься и знаешь по навыку, что если и спорят, то спорит непременно такой-то, хотя и не прав сам, а если хохочут за мушкой и радуются тому, что протопили товарища, который подбирался к мухе, то и тут знаешь, что протопил преимущественно такой-то, коему этот маневр игры доставляет большое удовольствие, и он, не жалея себя, топит другого, ну за что и кричит самодовольно, что «сам подохну, а уж утоплю приятеля».

Ведь вот что значит слишком растосковаться! Хотел эту статью начать совсем не с того, а пришлось, не собравшись с мыслями, начать какой-то ерундой. Но ведь немного, всего один листик, вырывать его не хочется; а в голове в это время сгруппировались мысли, и я, прося извинения у читателя за такое начало, перехожу к новому.

Виноват, тысячу раз виноват... а все эта непогодь проклятая затянула меня приняться писать, когда в голове не готово...

В одной статье, где-то и когда-то напечатанной статье, я, между прочим, сказал: «Быть может, если даст Господь века, я еще познакомлю читателя со многими курьезными эпизодами из своей жизни, которая как-то так складывалась, что в ней встречалось много такого, чего не случалось с другими».

Действительно, я сам нередко удивляюсь, почему со многими из моих товарищей, находящихся более или менее в одинаковых со мною условиях жизни, не встречалось ничего подобного тому, что случалось со мной: то ли это судьба, то ли я сам натыкался на жизненные курьезы и подмечал то, чего не замечают другие, — не знаю и решить не берусь; да и дело не в этом, никто себе не судья, а потому перехожу к рассказу и прошу читателя вооружиться терпением.

Бывши охотником с детства, я поплатился за эту страсть еще до поступления в корпус. Чтоб подтвердить сказанное фактом, упомяну о том, что покойный мой отец, страстный охотник, таскал меня с собой на охоту чуть не с пеленок; по крайней мере, с такого возраста, что я не припомню этого начала, а в свободное время рассказывал мне всевозможные способы ловли птиц и зверей. И вот, в силу этих рассказов, я втихомолку устроил ловушки на хорьков и, крадучись от матери, наблюдая за ними, зимою провалился на тонком льду и простудил себе ноги так, что около полутора года или лежал, или ходил на костылях, и только благодаря старорусским соляным грязям получил облегчение, а выздоровев, поступил в корпус.

Но и в корпусе страсть к охоте меня не оставляла. Почти каждое лето я ездил на вакацию в Старую Руссу и вполне наслаждался охотой, как умел, в то время бывши еще ребенком. Когда я был постарше, мне приходилось уже ездить на практические занятия, сначала в окрестностях Петербурга, а затем по р. Волхову и потом в Финляндию и в Олонецкую губернию.

Вспоминая былое — увы! — невозвратное былое, не могу не рассказать здесь одного довольно курьезного обстоятельства, случившегося со мною в первый год моих практических занятий, когда мы, кадеты, жили в деревне Гражданке в окрестностях Петербурга.

Дело было так: нас поместили в доме или, лучше сказать, даче довольно богатого крестьянина. Большой двухэтажный дом состоял из нескольких комнат внизу и вверху, в которых и были размещены кадеты. Мы, как старшие по возрасту и классу, занимали верх, и я был назначен старшим в одну из занимаемых нами комнат. Борясь со страстию к охоте, я скучал в свободное от занятий время, и, чтоб избежать этой скуки, мне удалось достать от нашего офицера ружье, которое я сначала прятал и стрелял из него втихомолку от начальства.

Вот в это-то самое время — время моей тайны —я и отправился однажды с товарищами К-ным и Д-вым на кладбище, которое находилось поодаль от селения и, занимая небольшую возвышенность, заключало в себе довольно объемистую рощу, где водились дрозды и другие мелкие пичужки. Сделав несколько выстрелов, мы уселись на могилки и занялись курением, что в то блаженное время строго запрещалось и карательно преследовалось. Только что расположились мы вкусить запрещенного плода и уже несколько раз затянулись, как слышим чье-то покашливание, а затем увидали, что по кладбищу, между могилками, пробирается наш ротный командир, достойный памяти полковник Доброниз-ский, который вследствие контузии имел привычку постоянно и часто поплевывать, делая это только одним звуком губ, что особенно выражалось при разговоре с кем бы то ни было и тем более в взволнованном состоянии, а еще характернее — во время распе-канья кадет.

Что тут делать? А деваться некуда, живо бросили мы папиросы, затоптали огонь и принялись собирать цветы, якобы для ботанических коллекций. Но лично у меня была еще и другая забота — куда девать чужое ружье? И вот, не думая долго, я запихнул его в близстоящий надгробный деревянный гоубчик, который от времени тюразвалился и имел дырявую дощатую крышу.

— А пфу, пфу! Что вы тут, проказники, делаете? — говорил нам подходящий ротный командир.

Мы, как бы застигнутые врасплох, не заметившие его раньше и без спроса ушедшие гулять, тотчас сняли фуражки, стали во фронт и дружно сказали:

— Вот. полковник, цветы и травы собираем для коллекции профессору.

Хотя табачный дым матовой пленкой носился по тихому воздуху июньского утра и выдавал нас на месте преступления, но благороднейший и ближайший наш наставник, как бы не замечая этого, как любящий отец, подсел к нам и ласково спросил:

— Ну, а много набрали? Пфу! А зачем ушли сюда без спроса? Зачем без моего дозволения? А? Пфу! Пфу!

— Виноваты, полковник! Но вас не было дома.

— Врешь, пфу, пфу! Это нехорошо! А что мне скажет директор, если узнает об этом? А? Пфу!..

— Виноваты, полковник! Простите!..

— Да, да! Нехорошо! Ну, пойдемте домой вместе! Пфу! Пфу! Проказники этакие! Пфу!..

Радуясь такому исходу, мы, конечно, тотчас поблагодарили его за милость и весело пошли с ним с кладбища, болтая о разных разностях и расспрашивая о том. как и в каком сражении он был контужен ядром, хотя и знали это событие.

Выходя с кладбища и запирая воротцы, я старался приметить то место, тот самый деревянный гоубчик, куда засунул ружье. Всю дорогу до самой Гражданки я хоть и говорил с полковником, но меня грызла забота — как бы кто-нибудь не украл ружья, за которое пришлось бы мне поплатиться и лишиться столь дорогого для меня удовольствия — стрелять. Вследствие этой душевной тревоги, я говорил и думал во время пути как-то машинально: вся моя забота заключалась в том, как и когда спасти чужое ружье?

Под этим тяжелым впечатлением я едва скоротал день, худо ел, худо пил и перед вечером стал звать тех же товарищей идти ночью и выручить ружье, если оно там. Но К-н и Д-в решительно отказались от этого предприятия под разными предлогами неудобства для такого вояжа, и я терялся, не знал, что делать, чем помочь горю? Сердце давило точно клещами, и на глазах навертывались слезы. Я думал уже нанять какого-нибудь солдата; но трудно было рассказать то самое место, где лежало ружье, в той массе крестов и могил, разбросанных по русскому обычаю без всякой системы и порядка по всему объемистому кладбищу.

Почти перед самым кадетским ужином сидел я со своей кручиной в комнате и не знал, на что решиться, как незаметно подошел ко мне К-н и спросил:

— Ну, что же ты думаешь? А смотри, как бы кто-нибудь не украл ружья. Я помню, что в то время, когда пришел к нам Добронизский, какой-то мужик был на кладбище и что-то делал у могилки.

— Знаю, я его видел.

— Ну так как же? — снова спросил меня таинственно К-н.

— Да как? Хочу ночью сходить и принести ружье. Пойдем, Васька, вместе, а то одному как-то неловко.

—Ни за что на свете. Ночью — на кладбище! Нет, брат, спасибо! — как-то таинственно возражал мой милый товарищ.

— Ну а что за беда, что ночью! Не все ли равно? Только вот боюсь одного, как бы местом не ошибиться, а то проищешь, да, пожалуй, и не найдешь. Пойдем, Вася, пожалуйста!

— Куда хочешь пойду, а на кладбище — нет! Ты знаешь, что можно испугаться какой-нибудь безделицы и сделаться уродом, уже восторженно повествовал К-н и прибавил: — Не ходи! Да тебе и не сходить...

— Увидишь, — сказал я, задетый за живое.

В это время забил барабан, и мы пошли ужинать. После ужина кадеты долго еще играли и пели хоровые песни. Наконец снова послышался барабан на молитву, и мы все разошлись по комнатам спать. Часа через полтора, когда все успокоилось, прошел по комнатам Добронизский с дежурным офицером и тоже отправился к Морфею.

Многие товарищи храпели или насвистывали на все лады молодого, крепкого сна. Не спал только, кажется, один я и долго не решался идти за ружьем, но проклятый червячок задетого самолюбия точно грыз мое сердце, а между тем время уходило, и меня бросало то в озноб, то в жар; кровь стучала в виски, а мысль потерять ружье не давала мне покоя. И вот я вдруг тихо встал со своего тюфяка, помолился на угол, где должен висеть образ, надел сапоги, накинул кадетскую шинель, надернул фуражку и на цыпочках вышел из комнаты.

После душного, жаркого дня к ночи небо заволокло тучами, и где-то вдали мелькала молния, слышались отдаленные перекаты грома, но дождя не было. Спустившись незаметно на улицу и живо пройдя заснувшую деревню, я скоро очутился за околицей — и тут, уже по дороге к кладбищу, вполне понял свое одиночество, но бодро шел все вперед, хотя сердце мое готово было выпрыгнуть из-под черной кадетской шинели...

Торопясь изо всех сил к кладбищу, я вдруг за что-то запнулся и едва не упал: оказалось, что в темноте ночи я наступил на один конец кем-то оброненного, березового стяжка, который, поднявшись другим концом, заплел меня за ноги. Увидав причину, я сначала только выругался и побежал далее, но потом одумался, воротился и взял с собой увесистую оборону — дескать, сама судьба заботится обо мне и на всякий случай посылает защиту.

Добравшись до ограды кладбища, я со стесненным сердцем остановился у решетчатых воротцев тихого пристанища и стал прислушиваться, но в сонме могил была невозмутимая тишина, и только все более отдаленные перекаты грома изредка нарушали это заповедное молчание жилища теней, а отдаленная молния каким-то полусветом мельком освещала темные контуры деревьев. Я без особой боязни отворил одну половинку воротцев и бодро взошел на тропинку, но покосившаяся воротинка сама собой затворилась, хлопнула по притвору и как-то зловеще протяжно скрипнула на ржавых петлях.

Я невольно оглянулся, и мне стало так жутко, что, едва пересилив себя, я только крепко сжал в руках увесистую защиту. Остановивпгть на дорожке, я начал припоминать и соображать то место, где находится тот гоубчик, в который засунуто мною ружье.

Как вдруг в это самое время я услыхал в боку, в одной из могилок, тихий и редкий стук: тук-тук-тук, — а затем хриплый стон, скрежет зубов и какой-то неопределенный шорох... Ноги мои подкашивались от ужаса, и кадетская шапка сама собой поднималась на стриженых волосах!..

— Кто тут? — спросил я громко, но голос мой оборвался на последнем звуке, и я только хриплым шепотом мог повторить свой вопрос, когда не было желанного ответа.

Тук-тук! — повторилось в намогильном деревянном срубе и вслед за этим из-под ветхой кровли памятника показалась какая-то неопределенная белая фигура и тихо замахала точно широкими рукавами мертвецкого савана... Тут мелькнула отдаленная молния, и белое видение моментально рельефнее отразилось на темном фоне кладбищенских кустиков.

— Кто тут? Кто тут? — бешено захрипел я и бросился к видению.

Но в это время весь саван как бы приподнялся на воздухе и на месте головы показался точно дышащий огонек. Это последнее обстоятельство дало мне силы соображения, и я мгновенно порешил в мысли, что в саване, конечно, не покойник, а кто-нибудь из живых; но тем не менее мои нервы и мускулы были уже так напряжены, что я не мог удержаться и со всего размаха так хватил тяжелым стяжком по видению, что белый саван тотчас упал на могилку, из-под него послышался ужасный вопль человека, а затем и хрипение, прерываемое тяжелыми вздохами...

— Кто тут? Говори скорее, а не то я снова угощу тебя этой дубиной! — кричал я полухрипом, высоко замахнувшись своей обороной.

Ox! Ox! Хррры! —слышалось из-под савана, который, кого-то скрывая, катался около могилки.

— Да кто же тут? Говори скорее!.. О, Господи! Что я наделал!.. — И слезы полились у меня градом...

— Ох! Гашпадин Шеркасов, ведь вы меня убили!.. — вылетело из-под савана, и на белом полотне, против головы, показалось пятно крови.

По знакомому голосу и нерусскому выговору мне нельзя было не узнать нашего ротного солдата, шведа по происхождению, Форштильку.

Выручив больного из савана, я сбегал к могилке, нашел ружье и, вернувшись, спросил его: может ли он дойти до деревни? Но больной не решался подняться, так сильно болел у него правый. бок и кружилась голова. Пришлось немного переждать, сбегать за водой, сделать из простыни (савана) компрессы, наложить их на бок и голову да уже тогда почти на себе тащить больного до Гражданки и попасть на дачу не улицей, а через огород, чтоб не встретиться с кем-нибудь с такой подозрительной ношей...

Благополучно добравшись до своей комнаты, я встретил караулящих меня товарищей, К-на и Д-ва, и грустно рассказал им келейно о всем случившемся со мною. Время терять не представлялось возможности, и мы, все трое, прохлопотали самым таинственным образом почти до самого утра. Ночью же отыскали мы фельдшера, попросили его о немедленной помощи больному и задобрили молчание; а Форштильку уговорили сказать начальству, что будто бы он рано утром тащил на себе большую вязанку дров на кухню, но упал на лестнице и повредил себе бок под тяжестью ноши. Но тут нам пришлось упросить и повара, чтоб он подтвердил показание Форштильки. В то время нашей душевной и сердечной тревоги мы боялись не столько за себя, как за глупого пугальщика, которому, по всей вероятности, пришлось бы очень плохо, что мы сначала не сообразили при подкупе этой личности.

К раннему утру мы, все трое, были уже на своих местах, притворились спящими и долго-долго свято хранили свою тайну. Только впоследствии, и то в откровенной беседе, я узнал от более дружного мне К-на, что главным виновником всей этой катастрофы был Д-в, который и нанял Форштильку попугать меня; а он только из школьничества говорил со мной перед ужином и подтрунил над моей трусостью, но был вполне уверен, что я один за ружьем не пойду, а Д-в не сделает такой глупости.

К-н и Д-в поплатились за эту необдуманную шалость нравственной пыткой, пока хворал Форштилька. Оказалось, что, ударив стяжком, я повредил несчастному одно ребро, а два заскочили одно за другое. Так ли это было на самом деле, не знаю, говорю со слов фельдшера; но, судя по долгому пребыванию больного в лазарете, охотно этому верю и виноватым себя в этом не считаю, потому что могло случиться гораздо хуже как ему, так и мне, а также радуюсь и тому, что подобный урок может служить не одним нам, но и многим тем, которые знали или узнают о таком курьезном происшествии, весьма поучительным примером.

До сих пор не могу я не удивляться тому, как сохранился этот факт в тайне, и все поверили вымыслу, что Форштилька упал на лестнице и так сильно повредил себе ребра дровами, бывши служителем в кадетских помещениях, а не при кухне...

Впоследствии я решился держать ружье при себе открыто, на что и получил разрешение от начальства, но с тем только условием, чтоб отлучаться не иначе как с дозволения и не брать с собою маленьких кадет — это была для меня такая милость, какой я не ожидал, и она доказывала то доверие начальства, которым в моем возрасте пользовались немногие.

Заручившись такой льготой, я организовал правильную охоту — то есть, получая отпуск от ротного командира, я с товарищем К-ном отправлялся в свободное время на так называемые Тюки, где прилегали озера, а на их берегах водились в камышах утки; кроме того, тут же встречались разной породы кулики, которые нередко попадали в наши карманы и служили вещественным доказательством того, что мы действительно охотились. Бывало, какая радость, когда мы приносили эти жертвы на дачу и показывали их своим товарищам, начальству, а затем отправлялись на кухню, нанимали повара и ели из них жаркое. Какой-нибудь убитый нами зуек казался нам большой добычей и был необыкновенно вкусен, а если попадало их несколько, да еще вперемешку с другими породами куличков, то мы находили возможным угощать завтраком своих товарищей и делили кому ножку, кому крылышко, кому мизерную шейку. Тут количество пищи, несмотря на кадетские желудки, не имело значения, — дорога была дружба и своя собственная охота.

Изредка попадали нам и зайцы, и утки, — о, тогда нашим восторгам не было конца, а гостей являлось уже столько, что и самим охотникам оставались одни крохи да жирная подливка, поедаемая с черным хлебом.

Правильность нашей охоты состояла в том, что мы, добравшись до озер, раздевались до сорочки, которую, чтобы не замарать в болотной шмаре, до самой груди подвивали кольцом, а все остальное — начиная с кадетских сапогов, носков и кончая форменным галстуком — аккуратно свертывали в удобную ношу, связывали ее веревочкой или подтяжками и носили за спиной. Самая же охота заключалась в том, что я тихонько шел с ружьем около камышей и берегов, а неизменный Васька (К-н) брал в руки длинный прут и отправлялся в самые камыши, исполняя роль собаки.

Трудно изобразить то удовольствие, когда нам случалось наткнуться на выводки молодых утят и вышибить из них несколько штук. Надо было видеть радость товарища К-на и его проворство, когда он с раскрасневшимся лицом и обливаясь потом бегал по камышам, заворачивал утят под выстрелы и старался поймать или застигнуть прутом ныряющих. Теперь смешно все это вспомнить, а тогда всякая неудача вызывала страшную досаду, крики и нередко непритворные слезы. Эти последние являются у меня и теперь, но, увы, уже не те, какие бывали; нет, тех не воротишь, не возобновишь никакими чарами нынешнего века; теперешние слезы — слезы умиления о невозвратном прошлом, давно пережитом в годы цветущей молодости... И ныне бегут они, кажется, и также, как бывало, и из тех же источников, но как-то жгут, задерживаются в морщинках и имеют, увы, совсем другое значение...

Охотясь таким образом, с нами вышел однажды довольно забавный курьез. Дело было в конце июля, когда молодые утята стали уже подлетывать и не попадали под длинный прут моего товарища. Отпросившись на охоту с утра, мы незаметно утянулись далеко и нечаянно попали на такое озерко, где прежде не бывали. Новизна места нас сильно заинтересовала, и мы, разоблачившись по обыкновению до сорочки, отправились в камыши, как вдруг слышим кадетские голоса в массе, и до нас долетали усиленные выкрикивания наших фамилий. Мы невольно остановились и стали смотреть на противуположный берег озера: на нем мы заметили разведенные огни, группы кадет, дам, начальство, экипажи и суету корпусной прислуги.

— Это что же за штука? — спросил я К-на.

— Не знаю, но кадеты, Мамка (Мамкой меня звали в корпусе, по причине развития груди, но кроме этого названия, я носил клички сначала Белой бабы, потом Матроса и Самсона. Товарища К-на звали Солдатом, Кабардинцем и просто Васькой. ) , наши. А вон смотри-ка и Волков (директор), и Мишка (любимец кадет полковник Аврамов) тут же разгуливают. Видишь?

— Вижу.

— Что же мы теперь будем делать? — спросил меня, совсем осовевши, К-н.

— А что за беда! Мы ведь не тихонько ушли, а нас отпустил Добронизский; он, конечно, доложил об этом и директору.

— Так-то так, а все же неловко, надо одеться, видишь вон и барыни, должно быть, смотрят на нас.

— Эка штука! Ну пусть смотрят, если охота пришла, ничего не увидят, ведь далеко, а мы за травой. Давай!.. — И мы по-прежнему отправились далее.

В это время мы заметили, что с того берега, вероятно от криков кадет и вообще от близости суматохи, через озеро поплыл целый выводок больших утят. Как нарочно он направился почти прямо на нас; мы от радости не знали, что делать, но, сообразив все шансы охоты, тотчас спрятались в камыши и притаились.

Крики кадет понеслись с того берега еще сильнее, и мы ясно слышали голоса многих товарищей, которые кричали о том, что к нам поплыли утки. Вся пестрая компания стояла на берегу и, видимо, ожидала наших действий. Когда же утки подплывали к нашей осоке, то полнейшая ажитация охватила всех гуляющих и невозмутимая тишина воцарилась на их береге.

Утки были уже очень недалеко от меня, и нетерпеливый товарищ стал махать мне рукой и говорить: «Стреляй, стреляй поскорее!»

Но в ту минуту я сделать этого никак не мог, потому что весь сгруппировавшийся выводок находился как раз на линии прицела с гуляющей компанией, так что дробь рикошетом могла долететь до публики и наделать большие неприятности.

Видя эту штуку, я тотчас подвинулся немного вбок, а, вероятно, заметившие нас утки стремглав бросились наутек в сторону. Пользуясь этим, я привстал в камышах и ударил вдогонку. Два утенка остались на месте, а некоторые из выводка поднялись на воздух, но я успел выстрелить из другого ствола и, вероятно, случайно сшиб еще одну утицу, которая и упала в камыш на виду всей публики.

— Браво, браво! — послышалось с того берега, и громкие аплодисменты доносились чем-то неопределенным до нашего уха.

Что называется, не видя свету от радости, мой неизменный Васька тотчас снял с себя ношу, сорочку, передал их мне и бросился за добычей...

Затем мы долго еще искали попрятавшихся утят и кое-как убили еще одного, а потом, заслыша повелительные крики окончить охоту, тотчас вышли на берег, умылись, оделись и с сияющими от радости лицами отправились к гуляющей компании.

Почти все кадеты бросились к нам навстречу, смотрели уток и передавали все, что было на их берегу, когда публика заметила в камышах наше присутствие. Нас подозвал к себе директор и долго смеялся над нашей охотой, организованной таким курьезным манером. Меня он похвалил за выстрелы и, тут же подозвав повара, велел зажарить свежинку, а затем, выпив водки, скушал кусочек нашей убоинки.

Дело в том, что когда мы, отпросившись, ушли на охоту, то без нас на дачу приехал из Питера со всей своей семьей директор корпуса и, пользуясь хорошей погодой, устроил пикник для кадет, на который, как видите, нечаянно попали и мы.

Этот охотничий успех был так многозначителен для меня, что я торжествовал и от волнения не мог уснуть целую ночь...

В последующие годы нас, кадет, возили на практические занятия по р. Волхову и в Финляндию. Я постоянно брал с собой ружье и нередко кормил завтраками из свежинки как своих приятелей, так и походное начальство. Одно только плохо — в это время со мной не было милейшего Васьки: он остался в классе и не мог уже быть моим товарищем по охоте в этих веселых и иногда курьезных экскурсиях...

 

 


Библиотека
Copyright © 2002 — 2017 «Питерский Охотник»
Авторские права на материалы, размещенные на сайте, принадлежат их авторам. Все права защищены и охраняются законом. Любое полное или частичное воспроизведение материалов этого сайта, в средствах массовой информации возможно только с письменного разрешения Администратора «Питерского Охотника». При использовании материалов с сайта в Internet, прямой гиперлинк на «Питерский Охотник» обязателен.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru