Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Сейчас в чате 0 человек


Охота охотник оружие охотничье оружие охотничьи собаки трофеи добыча патроны порох ружье
Компания ОнНет комьюникейшнс предоставляет услуги на основании лицензий, выданных Министерством информационных технологий и связи РФ: Лицензия  42215 Телематические услуги связи; Лицензия  43502 Услуги местной телефонной связи, за исключением услуг местной телефонной связи с использованием таксофонов и средств коллективного доступа. Услуги Интернет позволяют клиенту получить быстрый обмен электронными сообщениями, доступ к различным страницам или серверам сети, получить дополнительные услуги, такие как создание собственных WEB-страниц, WWW и FTP-серверов, и регулярно получать новости.Подключив услугу выделенного доступа в сеть Интернет, Вы получаете высокую скорость доступа в сеть, свободный телефон и возможность получения неограниченного количества информации, доступной в Интернете.Подключив услугу местной телефонной связи, Вы получаете доступ к высококачественной связи, обеспечивающей быстрое и свободное соединение с любыми абонентами.Наша компания предлагает Вам семизначный номер городской телефонной сети Санкт-Петербурга, быстрое подкючение к сети и оперативную техническую поддержку.Услуги виртуальных сервисов мы стараемся предоставлять на основе свободного программного обеспечения. Над улучшением функциональности СПО постоянно работает большое количество разработчиков по всему миру.Одним из плюсов такого подхода является то, что при необходимости клиент может установить аналогичный пакет локально в своем офисе и пользоваться обширным функцоналом без необходимости переучиваться.

Библиотека

 

 

VI. Подъездная охота в Сибири

Предки наши сказали, что «земля наша велика и обильна»; перенося это мудрое изречение на почву охоты, действительно нельзя не подивиться как грандиозности пределов нашего отечества, так и тому обилию и разнообразию дичи, которая в нем встречается.

В самом деле, нельзя не обратить внимания на то, что такого разнообразия дичи, как у нас, вряд ли где встретится; разве только Северная Америка хоть несколько посоперничает в этом. Находя на лютом севере белого медведя, песца и северного оленя, мы встречаем на знойном юге тигра, барса и степную сайгу; переходя же с запада на восток, мы увидим, что нам попадется обыкновенный кролик (Вероятно, здесь почтенным автором подразумевается то лай (Lepus Tolai). — Ред. ) и дорогой соболь. Точно так же можно провести подобную параллель и в царстве пернатых: глухарь и рябчик, дрофа и фазан уже достаточно говорят о том пространстве, где могут обитать такие представители местной фауны. Рассматривая таким образом окраины нашего отечества, невольно остановишься на том, что же живет в середине? При этом вопросе приходится призадуматься, потому что сразу и сообразить трудно, что именно живет в середине; а сообразив, невольно приходится сказать лаконически, что живет так много разной разности, что всего и не перечислишь.

Останавливаясь однако же на таком неопределенном ответе, делается как-то неловко, и неловко потому, что всего и не знаешь, хоть бы и хотел перечислить то разнообразие фауны, которая свойственна середине нашей отчизны. От этого откровенного признания становится так жутко, что, покраснев до ушей, уже машинально стараешься забыть начатую речь и скорее с умыслом переходишь к другому вопросу — ну, а чего же больше всего обитает в середине? Задав себе такой вопрос, чувствуется как-то полегче, краснота проходит и уши перестают гореть, так что отходишь внутренне и останавливаешься на том, что больше всего живет в середине — зайцев и тетеревей.

Кой-как добравшись, наконец, до этих, так сказать, обыденных представителей нашей родной фауны, невольно останавливаешься снова на той мысли, что на каком громадном пространстве и в каком бесчисленном количестве обитают эти представители той дичи, за которой начинают охотиться едва ли не все первоучки и собраты по оружию, как интеллигентного мира, так и серого простонародья.

Останавливаясь на этой обыденной дичи, невольно останавливаешься и на той массе тетеревей , которая добывается в России и попадает в наши желудки. Не разбирая способов добывания тетеревей, столь известных не только многим охотникам, но и многим смертным, имеющим смутное понятие об охоте, мне хочется поговорить о подъездной охоте, которая меньше известна в России и так употребительна в Западной Сибири, где она приобрела как бы право гражданства и сделалась промыслом.

Вот об ней-то мне и желательно побеседовать с теми собрата-ми, которые мало с ней знакомы.

Подъездная охота на тетеревей начинается у нас в Сибири с начала сентября, когда уже станет падать лист, а молдые тетерева совершенно обматереют, покосачатся и, поднятые, начнут садиться преимущественно на деревья.

В этом случае первыми охотниками бывают обыкновенно крестьяне, которые, в это время поправившись уже несколько со страдой, уделяют в праздничные дни часы досуга и ездят промышлять тетерь. Они поступают так; с раннего утра садятся верхом на привычных к выстрелу лошадей, берут с собой доморощенных собак, по большей части сибирских дворняжек, и едут с винтовками в те места, где преимущественно держатся тетери. Такие излюбленные уголки есть почти около каждой деревни, вблизи пашней, лесных колков, на ягодниках и по опушкам боров.

В это время вся охота состоит в том, что охотники отпускают собак на волю, которые без всякой системы и науки носятся по полям, находят и случайно набегают на тетеревей, поднимают их и гонят до тех пор, пока вспугнутые тетери, во всю прыть улепетывая от собак, падают в лесные чащи или садятся на деревья. Собаки же, не спуская с глаз улетающую дичь, скоро достигают тех мест, куда попадали, или засели, тетери, снова их отыскивают и, завидя сидящих на деревьях, останавливаются и лают до тех пор, пока подоспеют охотники.

Тут вся штука в том, чтоб охотник не терял из виду своих собак, сумел поспеть вовремя и подъехать так, чтоб тетери его не заметили, для чего стрелки заезжают в чащу леса таким образом, чтоб можно было скрыться от наблюдающей за ними птицы. Это своего рода уменье и навык, который дается не вдруг и требует практики; тут надо сообразить особую тактику и примениться к манере лающей собаки. Это потому, что одна собака, обзарившисъ на большое количество тетерь, постоянно перебегает с места на место, тогда как другая, более опытная, лает на одном месте и только глазом следит за теми тетерями, которые почему-либо перелетают с дерева на дерево или снова падают вниз, в густую траву или мелкую чащу. Хорошая лайка никогда не оставит избранной ею птицы, лает редко и непостоянно и ждет только выстрела и если был промах, то никогда не станет бросаться на дерево и пугать сидящую тетерю.

Неопытная же, бестолковая пустолайка, заметя охотника, еще более суетится, лает без умолку и лезет к дереву, почему часто пугает не только ту птицу, которую скрадывает охотник, но и остальных, сидящих тут же поблизости. Кроме того, хорошая собака, если сидит тетерь много, никогда не бросится к убитой птице, а тотчас перебежит к другой, сидящей на дереве, и караулит уже ее, изредка лая и снова поджидая меткого выстрела.

Вся сноровность стрелка при этой охоте заключается в том, чтоб он безошибочно определял место, где лает собака, и сумел незаметно, не торопясь, подойти к сидящей тетере, а сделав при случае промах, не кипятился, но незаметно бы зарядил снова винтовку и, сняв птицу, не бегал подбирать убитую, а скараулил бы другую, на которую снова лает собака. Таким манером хорошие стрелки убивают нередко с одного места по несколько штук. Но само собой разумеется, что при худой собаке и хороший стрелок этого не сделает, потому что пустолайка или сама разгоняет тетерь, или бросится к убитой и начнет ее мять, так что стрелок поневоле должен будет бежать к собаке и отнимать добычу, а в это время заметят его близсидящие тетери и разлетятся.

Если тетери уже напуганы такой охотой и сидят настороже, то некоторые опытные охотники прибегают к хитрости: они нарочно издали останавливаются так, чтоб их видели тетери, тут же на виду привязывают лошадей и, сняв с себя верхнюю одежду, надевают ее на какой-нибудь кустик или пенек, словом, делают чучелу, а сами, незаметно юркнув понизу, скрываются от наблюдающих тетерь и скрадывают их в меру выстрела.

Понятно, что подобная охота лучше удается при стрельбе из малопульной винтовки, которая щелкает как арапником и не дает сильного голка, тогда как звук выстрела от дробовика слишком силен и пугает сидящих тетерь. Так как сибиряки охотятся постоянно с винтовками, то это замечание к ним не относится.

Я знаю много примеров, что в хороших тетеревиных местах добрый стрелок, при такой охоте с лайками в один день легко убивает от 20—30 штук. Конечно, такая цифра возможна пока только в Сибири, где еще тетерь бывает так много, что и в летнюю охоту со стойкой хороший стрелок бьет в один день до 50 штук.

Охота с лайками здесь продолжается обыкновенно до первых снегов, что и бывает по большей части в первых числах октября и редко в последней половине сентября. Затем начинается уже настоящая подъездная охота на салазках, потому что в это время вся тетеря свалится в бора или большие лесные колки, а санный путь дозволит охотнику оставить седло и сесть в санки, нарочно для этого приспособленные. В это время собаки совершенно излишни, потому что молодые тетери совсем обматереют и боятся собак настолько, что не выдерживают их присутствия.

Если осень стоит бесснежная, а тетеря уже свалилась в лес, то охотники для подъезда употребляют простые телеги, а чаще особого рода одноколки, или кабриолеты сибирского покроя. Странное дело однако же, почему тетеря не подпускает к себе охотника ни пешего, ни верхом, тогда как в экипаже, какого бы он ни был устройства, можно к ней легко подъехать на меру выстрела даже из дробовика.

Сибирская качдлка

Полагаю нелишним изобразить на рисунке тот инструмент, на котором сибиряки ездят не только за тетерями еще по черностопу, но и всюду налегке по своим нуждам и называют его качалкой.

К длинным прочным оглоблям а, укрепленным в подушке оси, крепко приделываются березовые бруски б только одними своими передними, концами.

Самое прикрепление производится винтами на гайках и наружными скобами или обоймами.

В углах соединения брусков с оглоблями приделываются клинья с, на которых лежат передние концы брусков. На брусках, как бы свободно висящих над осью, устраивается кузовок различного покроя, в который и садятся. Такие качалки не тряски, легки, удобны и прочны.

Для подъезда за тетерями сибиряки приделывают к своему кабриолету спереди сошку, то есть простую палку с гвоздями или сучковатую лесинку — и инструмент готов; в нем он шляется по колкам и по лесу, шагом подъезжает к сидящим на деревьях тетерям и бьет их из винтовки с прицелу.

Когда же выпадет снег, то для подъезда употребляются так называемые салазки, то есть небольшие саночки, обыкновенно о трех вязках, на широких полозьях и на высоких копыльях, без отводин. Копылья делаются от 6 до 8 вершков высоты, а. чтоб салазки не были валки, то копылья устраивают иногда кривые, что весьма помогает, иначе легко опрокинуться, попортить винтовку и, пожалуй, свернуть себе шею.

Вот каковы наши салазки.

Подъездные сани

В таком немудром экипаже ездит обыкновенно один охотник на одной лошади. Но многие (в том числе и я) ездят даже на паре и с кучером, т. е. как с кучером? — большею частию с таким проводником, который понимает суть охоты и знает места, чтоб в случае надобности можно было удержать пугливых лошадей и не попасть где-нибудь под яр или в овраг, занесенный снегом. Но тут надо заметить, что езда в одиночку и на одной лошади гораздо лучше — на том основании, что тетери не так боятся и ближе подпускают, чем двоих и на паре, на которой не всегда можно пробраться в густой поросли, тогда как на одной лошади такие места почти всегда доступны.

Подъездная охота зимою нередко продолжается до самого Рождества; это зависит вполне от состояния погоды и количества выпавшего снега. Бывает и так, что осень начнется буранами, снегу навалит целую пропасть — тогда случается, что и в октябре подъездная охота прекращается поневоле сама собой, а несчастный охотник с сжатым сердцем весит свою винтовку на спичку и, промаявшись томлением целую зиму, с нетерпением ждет весенней охоты.

Теперь мне хочется сказать, в чем состоит самая охота с подъезда, так как и тут есть своего рода тонкости, которые знакомы, вероятно, не всем охотникам на Руси.

С подъезда ездят обыкновенно с утра или с обеда до вечера. Редко случается, чтоб тетери пускали охотника в полдень, потому что в это время, наевшись, они бывают сторожки и, поднявшись с полу или с деревьев, улетают часто очень далеко, так что нет возможности проследить их полет, или путик, как здесь говорят, по густому лесу; а пуганые тетери умеют хитрить и, кучей отправившись наутек, облетают большое пространство, а потом вдруг сворачивают в какую-нибудь сторону и прячутся так, что их не отыщет и опытный охотник. Тогда как утром спросонья они отлетают недалеко, пересаживаются вразбивку, часто поодиночке и сидят крепко, стараясь насытить свои просидевшиеся в долгую ночь желудки. То же можно сказать и относительно вечера — тут они торопятся не запоздать и потуже поужинать, чтоб покрепче спать и не зябнуть ночью. Кроме того, в морозные дни тетери, позавтракав с утра, падают, как и ночью, в снег и в нем крепко лежат до вечера. В это время они так упорно таятся в своих теплых каморках в снегу, что не раз случается ездить вблизи их западения и не выгнать на лес. Впрочем, это бывает только тогда, когда снег довольно глубок и не слишком черств; если же снег мал, то в полдень тетери прячутся на полу в мелкой чаще или же сидят в мохнатых деревьях и греются солнцем. Тут они садятся обыкновенно не слишком высоко, даже вполдерева, тогда как утром и вечером залезают преимущественно на самые вершины деревьев. Любимое их сиденье в полдень — это громадные, материшные, как здесь говорят, сосны. В них тетери так хитро умеют прятаться, что и опытные охотники проезжают мимо и не замечают их присутствия. Скорее всего выдают себя косачи, которые более осторожны, и потому, боясь охотника, начнут пошевеливаться, и этим движением, а равно и чернотой своего оперения открывают себя. В этом случае и излишняя осторожность бывает пагубна — смотришь, зоркий сибиряк тотчас заметит малейшее движение косачей, не подаст виду своей сметки, хитро объедет хитрую птицу, незаметно приостановится в меру выстрела, быстро прилепится к своей немудрой винтовке — бац! Глядишь, косач и летит вниз, считая сучки.

Утренняя подъездная охота начинается не слишком рано, и потому нет надобности вставать до чертиков, как это бывает при охоте на глухариных токах. Почти всякое зимнее утро слишком холодно, а тетеря, хоть и туземная наша сожительница, к морозу не совсем крепка, напротив даже хлипка, как говорят сибиряки; вот почему она и не вылетает рано из своих теплых подснежных норок. В этом случае она сибаритка и любит понежиться. Обыкновенно тетери поднимаются с ночлега, когда уже взойдет солнышко, а в теплые дни — ранее.

Проснувшись и выбравшись из тайников, они тотчас летят кормиться на березы и сосны, а если где есть ягодники, то с удовольствием отправляются на них.

Охотнику необходимо знать хорошо местность и те уголки, где преимущественно ночуют тетери и где кормятся. Иначе он без толку будет ездить по пустым местам, маять коня, маяться сам и потеряет удобное время охоты, а запоздав, хоть и найдет тетерь, но уже тогда, когда они позавтракали и сделались сторожкими. Кроме того, сытая тетеря любит полетать и без тревоги охотника — побаловать, поразмять свои крылышки. Вон тут и поезди за ними по лесу да еще нередко по колено в снегу, а хитрые тетери как нарочно далеко перелетают с места на место и точно дразнят охотника.

Если же стрелок скоро найдет или взбудит тетерь с места ночлега, то охота бывает удачна, только не надо торопиться, а систематически, на кругах, шагом объезжать жирующих тетерь на деревьях. Зная хорошо местность и в известное время не найдя тетерь на кормежке, многие охотники нарочно стреляют в воздух, отчего затаившиеся тетери либо тотчас поднимаются с ночлегов, либо где-нибудь покажут свое присутствие, перелетая по деревьям. Интересно наехать на тетерье ночевище и захватить их, попрятавшихся в снегу. Тут какая-нибудь крайняя тетеря, переполошившись охотника, с шумом и треском вырывается из снега; смотришь, в ту же минуту вдруг срывается все стадо тетерь и делается это так моментально, с таким оглушительным шумом и пылью поднятого на воздух снега, что и привычный охотник невольно содрогнется, а и бывалые кони непременно шарахнутся в сторону. При таких внезапных наездах тетери выбиваются нередко около самых саней и чуть не из-под ног ошарашившейся лошади. В этом случае быть на несмирном коне плохо: как раз ударит такого козла, что не соберешься и с духом, понесет по лесу, исковеркает сани и, пожалуй, изувечит охотника. Вот почему и дороги смирные, приезженные лошади, которые хладнокровно переносят и не такие диковины, а брошенные на волю, стоят на месте и не сделают шага, пока не придет к ним охотник.

Что касается до меня лично, то я утреннюю подъездную охоту не люблю и предпочитаю вечернюю, потому что утром всегда почти холоднее, чем вечером, и тетерь отыскать труднее, если мало знаком с местностью. Но зато утренний уповод охоты большей частию продолжительнее вечернего и нередко доходит до полдня, в самый полдень и часто соединяется в вечерним. Это зависит преимущественно от состояния погоды, что имеет также большое влияние и на осторожность птицы.

В самом деле, бывают такие счастливые дни для охотника, что тетери сидят удивительно крепко, до того крепко, что позволяют подъезжать охотнику очень близко и снимать их по нескольку штук с одного дерева. В это время они, если и перелетают, то недалеко и садятся тут же вблизи охотника. В такие дни тетери сидят на деревьях как-то апатично, натутуршившись, и точно не видят или презирают опасность. Это бывает преимущественно в теплые морошные дни, когда солнышка нет, в небе серо и сыро, а иногда и мотрошит небольшой мягкий снежок, едва падая при совершенно тихой погоде, который своим невозмутимым падением в пушистых хлопьях точно гладит сидящих тетерь и этим спокойствием природы как бы навевает на них сладкую дремоту. Действительно, тетеря как-то лениво, будто нехотя, повернет опустившуюся головку в сторону подъезжающего охотника, как бы с презрением окинет его томным взглядом и точно скажет — не мешай, не тронь, что я тебе сделала?..

Совсем бывает другая картина, если день холодный, светит ярко, хотя и по-зимнему, солнце, в воздухе сухо, морозно и еще хуже, если тянет пронизывающий ветерок. Тут тетери крайне сторожки, близко не подпускают даже и голодные; перелетают далеко, хитро обманывают своим путиком полета, садятся на самые высокие сосны и хитро прячутся в их мохнатых вершинах. А если и подпустят к себе стрелка, то сидят как-то вытянувшись, пистолетом и ежеминутно торопятся слететь с дерева. Вот тут и изволь ее добыть, когда сам охотник поневоле находится в напряженном состоянии; руки мерзнут от холода, солнце блестит в глаза, а высота дерева так велика, что сошка не выносит винтовки и шапка валится с головы. Тем более неудобство меткой стрельбы увеличивается покачиванием дерева от ветра, когда едва заметная в хвое тетеря поминутно сходит с прицела и точно нарочно болтается то ниже, то выше, то в боку винтовочной мушки. Тут надо большое уменье, особую сноровку и зоркость глаза, чтоб сшибить косача с вершины громадной сосны. Зато какое удовольствие стрелку, когда ему удается иногда сажень за сорок пустить меткую пулю, а прозевавший косач, как скошенная былинка, покачнется на верхушке сосны и, как тяжелый овсяный сноп с клади, полетит вниз, падая с ветки на ветку, как бы задерживаясь на них последними конвульсивными движениями и наконец, быстро падая — буткнет на запиравший снег.

Но бывает и совершенно наоборот, то есть так, что тетери худо сидят и не подпускают и в мягкую погоду, а в сильную стужу упорно сидят натутуршившись и допускают подъезд. Первое случается обыкновенно перед переменой погоды, а последнее во время сильной кухты, упавшей на деревья, которая толстым кур-жаком (инеем) покроет все ветки и при обогреве серебристой пылью падает с деревьев.

Вообще же замечено, что тетери перед переменой погоды, в особенности к бурану, не только не подпускают к себе, но как-то бойко летают и, как здесь говорят, козыряют, вроде голубей, что служит у простых охотников верной приметой суровой перемены погоды, —это своего рода барометр. Кроме того, в это время тетери, слетев с дерева, часто спускаются вниз, летят по земле и потом вдруг взмывают кверху и прячутся в средину какой-либо мохнатой сосны.

Что касается до вечерней подъездной охоты, то она начинается обыкновенно часов с двух, продолжается до заката солнца и редко несколько более. В вечерний подъезд, по-моему, тетерь отыскать легче, потому что перед своим ужином они начнут перелетывать с одного места на другое и тем себя сами покажут. Или же их можно усмотреть кормящихся на деревьях, что по березам видно далеко. Где есть хлебные клади, то тетери любят кормиться и на них, но это не всякий год, а бывает и так, что тетери вовсе нейдут на хлеб, и эта черта, по замечанию крестьян, служит доброй приметой к урожайному лету.

Если тетери не даются к подъезду с первого раза, а погода стоит добрая, то это еще небольшая беда — их можно заездить; стоит только умеючи следить за их путиком, не терять из глаз, насколько это возможно, и упорно преследовать, то есть, не останавливаясь, ездить за ними. Иногда, несколько раз сгоняя их с одного места на другое, приходишь к тому, что суровые тетери уступают упорному преследованию и начнут даваться, т. е. пускать охотника в меру выстрела. Но случается и так, что никакая настойчивость не помогает — тетери пересиливают, улетают все дальше и дальше или забиваются в такую чащу, куда охотник не может пробраться, а потому поневоле бросает суровых тетерь и ищет новых, а нередко, потеряв время, едет, несолоно хлебавши, домой. Но тут же бывают и такие случаи, что охотник, пустой пробираясь домой, спугнет где-нибудь одну тетерю и, смотришь, эта одна наведет на целую стаю, потому что тетери имеют способность и особый норов лететь непременно туда, где находятся другие их товарищи.

Надо заметить, что при подъездной охоте зимою приходится встречать табуны тетерь, состоящие или сплошь из одних косачей, или поголовно из одних тетерок, а чаще табуны смешанные — из косачей и маток. Тут надо сказать, что табуны из косачей почти всегда суровее, чем табуны из курочек, и вообще косач всегда осторожнее тетерки; но надо сказать спасибо сибирским охотникам в том отношении, что они преследуют и бьют преимущественно косачей, как потому, что косач повиднее, показистее при продаже, так и по той причине, что хорошие охотники берегут тетерок для приплода. «А косач, — они говорят, — что? — пустотел, яйца не снесет! Он, как монах бесприплодный, дармоед, одно слово дармоед! Бога не умолить, а глаза намозолить».

Вот и толкуйте с ними!..

Сказав, кажется, все, даже больше чем следовало, я теперь попробую изложить самую суть подъездной охоты в том виде, как она употребляется в Сибири.

Что утром, что вечером — правила подъезда одинаковы, как на колесах по черностопу, так и по зимнему пути на салазках. Охотник, найдя тетерь, подъезжает к ним всегда шагом, потихоньку, не торопясь, и едет не прямо на них, а как бы мимо, объездом и, подобравшись в меру выстрела, тихонько останавливает коня и, не вылезая из экипажа, кладет винтовку на сошку, выцеливает и спускает курок. Никогда не следует ездить в средину табуна, а напротив — всегда надо стараться объезжать табун кругом и стрелять крайних. Это потому уже, что как бы густо ни сидели тетери, почти никогда больше одной не убьешь; следовательно, целить всегда приходится в одну; между тем как заехав в средину табуна, можно испортить все дело. Это потому, что из густо сидящих тетерь непременно та или другая не выдержит подъезда и слетит с дерева; за нею тотчас снимутся и другие, а за этими, глядишь, поднимутся все остальные и улетят. Хорошо еще, если первые тетери были из молодых, — тогда они, вспорхнув, тотчас подсядут к другим. Если же это были старики, то таковые по большей части немедленно вылетают из табуна и уводят за собой всех. Тогда как объезжая тетерь вокруг и стреляя только крайних, не беда, если намеченная к подъезду тетеря не выдержит и сорвется с дерева, — она непременно полетит к табуну. Кроме того, эти одиночки, или закрайние тетери, видя табун в спокойствии, всегда как-то сидят крепче и подпускают ближе.

Конечно, правило это хорошо соблюдать на более чистых местах, в редколесье, особенно в березниках; но оно трудно исполнимо в густом бору, где не видно окраин табуна, если он велик, и где случается так, что и при желании объехать тетерь сделать этого невозможно то по густоте леса, то по прилегающим кочкарникам и т. д. Тогда уж, конечно, надо пользоваться тем, чем можно.

Кроме того, при подъезде за тетерями необходимо знать местность и заезжать так, чтобы не угнать птицу куда-нибудь за протоку, за глубокий яр, овраг и т. п., куда охотнику и попасть невозможно.

Вообще никогда не следует подъезжать к тетере с заду, с хвоста, но всегда стараться по возможности атаковать ее с боку и с груди. Редкая тетеря вытерпит подъезд с хвоста, и то она почти всегда повернется к охотнику боком или грудью, а чаще всего улетит или пересядет на другое дерево.

Часто случается найти тетерь на хлебных кладях или сидящих в линию на жердях городьбы. Тогда следует стараться заезжать так, чтоб ударить вдоль линии и таким манером вышибить двух или трех штук. На деревьях же редко бывает так, чтоб, подобравшись к двум или трем тетерям, приходящимся по прицелу на одну линию, сшибить на одну пулю намеченные жертвы; большею частию падает одна, а то и ни одной, если только позарившийся охотник взял неверно, ибо всегда надо брать так, как стреляешь в одну, а не в разрез соединения как бы сливающихся птиц по глазомеру. Зато при стрельбе тетерь на деревьях совершенно неожиданно бывают сюрпризы — целишь и видишь одну, а смотришь — падают с дерева две. Это случается чаще всего при стрельбе на соснах, когда в хвое охотник не замечает задних тетерь и целит только в переднюю, сидящую на виду.

Если же тетери хорошо выдерживают подъезд и сидят иногда, натутуршившись, по нескольку штук на одном дереве, что особенно часто бывает в мягкую теплую погоду, то надо стрелять всегда нижнюю и затем следующую повыше; следуя такому порядку, можно сбить с одного места и с одного дерева несколько штук. Бывали такие примеры, что хорошие охотники, пользуясь таким случаем, сшибали всех сидящих на дереве. Я знаю такой факт, что один стрелок убил с одной березы восемь штук — всех, сколько их на ней было, и притом сделал еще два промаха. «Диво, барин, — говорил он, — как ударю нижнюю, она, как клубочек, упадет наземь, а верхняя только мотнет с голку крылышками да поглядит вниз на упавшую, — только! — а сама тут же и начнет сбивать мочку; точно ослепла, что ее товарка сунулась с дерева. А я как стрелю из-за кустиков — и призатихну маленько, не шевелюсь; а потом как усмотрю, что тетери сидят, я поскорей заряжу потихоньку винтовку да и пужну опять нижнюю. Да так всех восемь штук и ухлопал, да еще мимо торнул два раза. А они, как оглазели, — повертятся, повертятся, заглянут вниз и давай снова теребить мочку. Только последний косач, словно одумался и хотел было лететь, да я скоро поправился и успел его стрелить, но обнаростил (ударил по заду), так что он поднялся свечкой на целую лесину, да и бултыхнул ко мне чуть не под самые сани».

Надо заметить, что прежде действительно тетери были просты, но теперь не то. Верно, век прогресса отражается и на развитии птицы. Нет, ныне редко случается сбить и двух или трех при самом удобном случае, а то с одного голка разлетятся все, так что и отыскать трудно. Но все-таки надо сказать правду, что и ныне в хорошие дни опытные стрелки бьют в одну охоту — конечно, в тетеревиных местах — штук по 20 и более.

Сибиряки, да и мы грешные, ездят за тетерями всегда с винтовками, а дробовик берется иногда только для случая. Коренной сибиряк дробовиком пренебрегает, а для простолюдина он убыточен по заряду. Да и стрельба из винтовки несравненно интереснее, не говоря уже о том, что на подъездной охоте дробовик не только неудобен по сильному звуку, но и невозможен, ибо много ли таких ружей, которые бьют дробью тетерю в морозы в громадных соснах в 30 и 35 сажен расстояния по земле? А ближе этой меры трудно подъехать к тетере. Только в теплую мягкую погоду случается иногда подобраться сажен на 18 или 20, а в сильный холод, когда полоз скрыпит по снегу, а окружающая чаща трещит, трудно, даже невозможно подъехать на это расстояние. Кроме того, надо заметить, что зимою тетеря ужасно крепка на рану, так что и хорошие винтовки частенько пасуют, если только пуля хоть немного выйдет из убойного места, а этого места так мало, что не поместишь и в кулак.

Действительно, с осени тетерю берет почти всякая винтовка; но под конец ноября, когда окрепнут морозы и выпадет снег, тетерю убить трудно, и много раненых улетают от стрелка безвозвратно. В этом случае раненой птице помогает снег, который, обсыпав упавшую тетерю, действует на рану как холодный компресс, и освежившаяся тетеря со схваченной холодом раной, как говорят со скропу, поднимается с полу и улетает из глаз охотника. Изредка тут помогают стрелку сороки, которые всегда преследуют охотника и пользуются отлетевшей добычей; но не спит и опытный охотник — он тотчас сметит, куда отправилась сорока, и часто по ее крику находит свою убоину. Если раненая тетеря упадет где-либо замертво, то сороки тотчас начинают ее клевать; если же добыча еще жива, то пернатые мародеры садятся обыкновенно где-нибудь тут же на дерево и начинают щебетать, чем и подзывают охотника.

Вообще же надо заметить, что раненая тетеря хитро прячется и старается добиться непременно до какого-нибудь темного предмета — валежины, обгорелого пня, лесной чащи и проч., а добравшись до них, умеет так спрятаться, что, и видя ее проделки, не всегда отыщешь плутовку.

Если же снег глубок и мягок, то тетери нередко с маху бросаются в него с такой силой, что рыхлый снег мгновенно засыпает птицу так, что, и приметя то место, где юркнула добыча, трудно усмотреть тайник спасающейся тетери. Заметя же ее помещение, нужно падать на это место и тогда добывать из-под себя хитрую птицу, а то как раз промахнешься и снова упустишь. Легко же раненые очень часто садятся на деревья и непременно на те самые лесины, на которых сидят еще не стреляные тетери; но бывает, что тут же их одолеет смерть и они, бившись и падая, только пугают здоровых.

В наших краях часто вместе с тетерями живут и хищные птицы, так называемые здесь тетерятники, которых тетери страшно боятся. Эти хищники подчас ужасно досаждают на подъездной охоте, а иногда и наоборот — выручают утомленного не удававшимся подъездом охотника. В первом случае тетерятник часто угоняет весь табун тетерь из-под самого носа охотника, и перепуганная им дичь так прячется в чаще леса или так далеко и внезапно улетает, что отыскать или поднять ее с полу не представляется никакой возможности. Это случается по большей части уже тогда, когда тетери успели закусить. Во втором же случае тетерятник является помощником охотника в то время, когда тетери голодны и, стараясь набить свои зобы, как бы презирают опасность от своего пернатого бича. Тут они сидят крепко, прячутся и только зорко следят за полетом и пребыванием хищника, а под этим впечатлением теряют свою наблюдательность над охотником, который пользуется этой оплошностью тетерь и без труда подъезжает в меру выстрела чуть не к любой жертве.

Однако ж дерзость тетерятника доходит иногда до того, что — трудно поверить — он уносит убитых или подстреленных тетерь чуть не из рук охотника; а при охоте с чучелами хватает с присад самих чучел и уносит их далеко, не подозревая своей ошибки. Он делает это так внезапно, что неподготовившийся стрелок редко успевает наказать хищника на месте преступления и часто посылает заряд вдогонку уже тогда, когда он в большей части бывает безвреден.

Многие любители подъездной охоты делают так, что берут вечернюю охоту и замечают, где остались на ночлег тетери; а утром едут на это самое место и находят их сразу, без проволочки времени, часто потрачиваемого для отыскания птицы. Этот способ хорош отчасти тем, что преследуемые тетери с вечера не успели плотно поужинать, а потому, взбуженные и проголодавшиеся, утром с жадностью летят на жировку, сидят крепко и ближе подпускают охотника.

Надо заметить еще и то, что косачи с начала осени и всю зиму держатся преимущественно около чистых мест, вблизи полей, по закрайкам боров; тогда как тетерки (самки) предпочитают более лес, чащу боров и любят кормиться хвойной мочкой. Эта разнохарактерность служит одною из главных причин, почему зимою косачи живут отдельными табунами от особых табунов тетерек. В смешанных же табунах косачи встречаются большею частию молодые.

Теперь мне хочется сказать хоть несколько слов о самой стрельбе из винтовок. Так как подъездная охота требует более или менее определенного расстояния, то почти все винтовки и пристреливаются на эту дистанцию. В этом случае нормой дистанции принято считать всеми охотниками 30—35 сажен, что определилось опытом обыкновенного подъезда. На эту меру тетери большею частию подпускают к себе охотника; конечно, бывают и такие исключения, что случается иногда подъехать и на 10 или 15 сажен, но это не более как случай; зато гораздо чаще приходится стрелять и за 40 или 50 сажен, если только охотник надеется на себя и на свою винтовку, потому что на это расстояние попасть в тетерю — штука нелегкая. Тут уж надо быть мастером своего дела и иметь острое зрение, ибо на этой дистанции, как бы ни был мал целик на конце винтовки, он всегда закроет собой всю тетерю и тогда приходится по необходимости выцеливать гадательно; хотя есть из сибиряков и такие фокусники, что бьют тетерь из винтовки почти без ошибки и на 60 сажен, но это уже большая редкость и здесь. Случалось не раз и мне убивать косачей на это расстояние, но большею частию на авось, по поговорке, дескать — пуля дура, виноватого найдет.

Стреляя из винтовки, по-моему, никогда не следует долго целить, что называется держать на цели, особенно в холодное время и в теплой толстой одежде. Тут поневоле от согнутия шеи кровь приливает к голове, в глазу зарябит и нацеленная тетеря начнет как бы сходить с мушки или казаться то выше, то ниже. Лучшая манера прицеливания та, когда стрелок снизу подводит по прицелу конец винтовки под сидящую на дереве тетерю, и лишь только мушка станет подходить к дичи, тотчас, не останавливаясь, надо потянуть, но не дергать гашетку (спуск).

Чтоб свыкнуться с тем ремедиумом, насколько, не дойдя снизу мушкой, потянуть за гашетку, зависит от расстояния, пристрелки винтовки и опыта.

Вообще же здесь принято, как я говорил выше, пристреливать малопульные винтовки на 30 и 35 сажен, а по этому норову, выцеливая снизу тетерю, нужно спускать курок тогда, когда мушка коснется ног сидящей тетери, — пуля будет как раз в середине птицы.

Конечно, надо свыкнуться и с той одинаковой скоростью, с которой стрелок подводит прицел. Редкий горячий охотник будет хорошим стрелком из винтовки по тетерям. Тут малейшая дрожь в руках уводит пулю в поле.

Никогда также не следует ствол винтовки держать в теплом месте, например, между ногами, под одеялом и даже держать в руках. От этого при выцеливании на морозе тотчас на стволе появится вибрация воздуха, как здесь говорят, винтовка начнет играть, отчего на прицеле тетеря будет казаться то выше, то ниже мушки, что бывает также и тогда, когда приходится стрелять тотчас после выстрела, когда ствол несколько согреется. Не следует также наружную поверхность ствола к охоте натирать маслом, от этого является, хотя малейшее, испарение — та же вибрация и те же последствия прицела. Ствол винтовки должен быть всегда сух и иметь температуру окружающего воздуха. Все эти кажущиеся пустяки имеют большое влияние при хорошей стрельбе из винтовки.

Самая неудобная штука — это стрельба против солнца, поэтому всякий стрелок в ясный день должен подъезжать к тетере так, чтоб солнце было сбоку, особенно когда оно низко на горизонте. В это же время крайне неудобен прицел и тогда, когда низкие лучи бьют по винтовке сзади. Тут случается и так, что заднюю грань мушки не видно совсем — и вот почему многие охотники закрашивают задок целика (мушки) красной краской, которая хорошо оттеняет прицел и видна при выцеливании тетерь на соснах.

Нечего, кажется, и говорить о том, что в ветреную погоду стрельба тетерь из винтовки крайне затруднительна и требует большой сноровки и навыка. Тут надо присноравливаться к темпу качания тетери; но если птицу не только качает, а болтает в разные стороны, что бывает при сильном и неровном ветре, то тут правил никаких нет, остается одна сноровка и сметливость стрелка.

Если же тянет ровный ветерок, а дерево, на котором сидит тетеря, настолько крепко, что не делает качания, то при боковом ветре, смотря, конечно, по его силе, необходимо брать на ветер, то есть выцеливать птицу не по средине, а, например, по хвосту, по хлупи; а при большом хиузе случается метить мимо тетери, что крайне неудобно и как-то неловко: точно жид из кривого ружья, но сделаешь так и смотришь — тетеря падает и считает сучки. Эта штука особенно заметна при удлиненно-конических пулях: ее дальше относит ветром, чем круглую.

Зная, что есть ученые Фомы Неверные, тем не менее я считаю обязанностью сказать о винтовках то, что дает долговременная практика. Это я хочу сказать о поронности винтовок. Одна винтовка бьет, например, птицу так, что она как растает на дереве, и безусловная смерть так моментально захватывает тетерю, что она, как клубочек, свернется на дереве и, не имея никаких конвульсивных движений, нередко остается тут же на ветке, что особенно часто случается на соснах. Возьмите такую тетерю — и я вас заверяю, что вы с трудом отыщете то место, куда пролетела пулька. И совершенно наоборот — есть такие дрянные винтовки, что всякая убитая птица долго бьется в агонии, обольется вся кровью и часто улетает с висячими из нее внутренностями или прямо с дерева, или чуть не из рук охотника.

Вообще же надо заметить, что не следует слишком жирно смазывать винтовки, — это имеет немалое влияние на легкоранность, так называемую по всей Сибири, непоронность.

Еще раз скажу, что тетери зимою несравненно крепче к убою, чем осенью. Даже к весне она крепче осеннего.

Принято в Сибири за правило, что подъезд возможен до тех пор, пока снег не хватает коня до колена; если же превышает эту границу, ездить на салазках уже крайне затруднительно и лошади скоро выбиваются из сил.

Если тетери слишком суровы и не допускают подъезда, то мне удавалась такого рода хитрость: я останавливался в виду тетерь, брал топор (который всегда должен быть с собой у охотника) и начинал рубить пни, крича песни и переезжая с места на место. Такая пауза в прекращении подъезда точно отрезвляла тетерь, они как бы приглядывались к работе, прислушивались к крику и потом начинали подпускать к себе на выстрел, тогда как до этого и погладиться не давались.

Я знал одного крестьянина, жившего в работниках, который, уезжая со двора за дровами или за сеном, брал с собой винтовку и частенько возвращался домой с помянутой кладью и с тетерями. Мне не раз приходило в голову, каким образом этот охотник бил тетерь, когда у него на простых дровнях не было никакого приспособления для подъездной охоты? Оказалось, что он был настоящим фокусником: он всегда рубил дрова там, где водятся тетери, и, завидя их, подъезжал к ним на этих простых дровнях, лежа на вязьях этого немудреного экипажа. Лишь только тетеря подпускала его в меру выстрела и, надо заметить, очень близкого, он тотчас сваливался на спину, поднимал ноги кверху, клал между носками ног конец винтовки, выцеливал и бил без промаха.

Подъездная охота за тетерями хороша и весною; по-моему, она несравненно даже лучше, чем осенью и зимою. Лучше уже потому, что в это время сама природа как-то особенно оживляет и чарует охотника, тем более после его долгой зимней спячки. Одно заунывное и вместе с тем мелодичное бормотание тетеревей чего уже стоит! А кроме того, весною нередко случается тут же убить утку, гуся и других прилетных гостей. Да, весна! весна! — сколько поэзии являешь ты в душе страстного охотника! Сколько чарующих грез производишь ты в его коротком тревожном, на один глаз, сне; сколько освежающих дум, сколько желаний возрождаешь ты в его наболевших за зиму мозгах! Каким живительным ароматическим воздухом наполняешь ты его грудь и все чаще и чаще зовешь в свои чарующие объятия! Ты, ты волшебница и повелительница всего его существования. Ради тебя он часто забывает свою нужду, различные неудачи, наболевшие раны...

Весенний подъезд за тетерями производится тем же порядком. Охотники в тележках и на качалках ездят по утрам и по вечерам преимущественно около тех мест, где токуют косачи, и бьют их как на полу, так и на деревьях. В это время тетери смирнее, чем зимою, и подпускают ближе, а на рану не так крепки.

Кроме того, весною же, когда полая вода зальет прибрежные острова и лесные колки, многие охотники ездят за тетерями впо-дъезд на небольших лодках и бьют их из винтовок на затопленном тальнике или деревьях, куда тетери прилетают кормиться, так как на этих местах лесная почка и сережка скорее отходит и гораздо сочнее, чем в боровых тенистых уремах. Если же есть в таких колках и островах незатопленные точки, то тетери любят на них жить, потому что тут они безопасны от сухопутных хищников. А также замечено, что тетери не прочь посидеть над струившейся водой и подремать под ее журчание. Но, смотришь, тут, как тать, тихо подкрадется на лодочке охотник... бац! И несчастная тетеря тяжело плюхнет в воду.

Как жирующие тетери на деревьях, так и отдыхающие на солнечном пригреве любят переговариваться между собою на своем особом диалекте — они как-то кулъкают или, как здесь говорят, кулыпюкают. Часто случается, что тетерю и не видишь, особенно в густом лесу, но слышишь ее характерное куль, куль, куль — вот и обратишь поневоле внимание в ту сторону, где она кулькает, и заметишь ее присутствие. Этот разговор постоянно можно слышать в их общей компании в то время, когда они собираются лететь или свалиться на ночлег. Случается, что и один косач сидит где-нибудь на дереве и наговаривает, но это служит тоже характерным признаком того, что где-нибудь вблизи есть его товарищи.

Закончив подъездную охоту на тетерь, мне желательно сказать несколько и о том, как применима эта охота и за другой дичью.

В Западной Сибири, кроме подъезда за тетеревами, она не имеет большого значения, но в Восточной Сибири эта охота в большом ходу при стрелянии сподъезда козуль, дрохв и частию гусей.

Я уже говорил в своих «Записках охотника Восточной Сибири», как тамошние промышленники съезжают зимою диких коз. Охота эта весьма интересна и бывает добычлива, но нужно уменье, особый навык и знание дела.

В Восточной Сибири, лишь только выпадет снег, любители подъездной охоты запрягают в одиночку такие же на высоких копыльях салазки и с утра едут в те места, где живут козы. Главная суть в этой охоте — знание местности, а то, шляясь по горам Дау-рии, можно забраться в такую трущобу, что, пожалуй, и не выберешься, а то как раз изувечишь коня или сломишь себе шею. Надо заметить, что там эта охота производится обыкновенно неподалеку от жилых мест, где козули привыкли видеть в лесу работающего мужика и несильно боятся его присутствия в своих па-лестинах; а охотнику ехать куда-либо далеко от жилья не представляется никакой возможности, потому что в салазках по тайге не пробраться, да и нет надобности, если есть козули около дома.

Отправившись с утра, охотник ездит сначала около тех мест, где жируют козули, то есть около солнопечных увалов, таежных лужков и мелких осинничков. Когда же ободняет и козы уже наелись, охотник ищет их в сиверах или по увалам в мелкой поросли, где они залегают.

Но так как сивера (северные покатости гор) по большей части непроездны, то об них нечего и говорить, да туда редко и заглядывают даже промышленники, а потому скажем о том, как стреляют козуль на более чистых местах.

Завидя коз, охотник начинает к ним подъезжать шагом, но направляется не прямо на них, а как бы объездом, на кругах; и лишь только козули подпустят в меру выстрела, охотник тотчас где-нибудь за деревом, камнем, валежиной или чащичкой незаметно останавливает коня, живо ставит винтовку на сошки и стреляет. Но тут мера выстрела уже далеко не та, как при охоте за тетерями; нет, тут редкий раз приходится стрелять ближе 60—70 сажен, а потому необходимо иметь первосортную винтовку, которая бы свободно несла на 70, 80 и до 100 сажен.

Но так как таких винтовок немного и у промышленников, то в последнее время немалая часть зверовщиков завели себе штуцера, привозимые преимущественно чрез Амур из Америки, или добывают их по случаю от заезжих или возвращающихся с Амура офицеров и чиновников.

Редко случается, чтоб козы подпустили объезд с первого раза, а обыкновенно бросятся и убегут. Но это ничего — убегут они недалеко и тут же где-нибудь скоро остановятся и наблюдают за охотником, который, не торопясь, делает свое дело систематически и, увидав снова козуль или выследив их по свежей сакме, опять заезжает их на кругах. Такого рода настойчивость и неторопливое уменье кончается обыкновенно тем, что охотник заездит диких коз до того, что они станут пускать ближе и к вечеру, наверное, не досчитываются из своего табуна двух, трех, а иногда и более штук. Тогда случается и так, что умелые охотники вышибают из табунка двух или трех почти с одного места; только отнюдь не надо бегать не только за убитой, но даже подраненной козой.

К одной козуле всегда легче подъехать, чем к двум или трем; в последнем случае та или другая не выдержит подъезда, бросится наутек и, конечно, уведет с собою и остальных, а там пристанет к свежим козам и уже вовсе испортит охоту. Если же приходится объезжать табунок штук в 5—8, всегда лучше, потому что их можно заездить.

У хороших зверовщиков охотничьи кони приучены так, что они не останавливаются в то время, когда нужно стрелять; но ловкий промышленник незаметно сваливается с саней и выцеливает добычу, а присноровленный конь остановится сам лишь только тогда, когда выстрелит охотник.

Если козуля одна и ей надоел подъезжающий охотник, то она нередко прибегает к хитрости: она незаметно ложится, прячется за толстые деревья, заходит в густую чащичку или становится на колени и прячет голову, тогда как задок ее стоит на высоких ножках и зеркало белеет издали. Тут надо большую зоркость глаза и наблюдательность, чтоб не прозевать хитрость и заметить место, а, подъехав в меру, усмотреть притаившуюся козулю.

Случается, что, объезжая табунок коз, зверовщики бьют из хороших сильных винтовок по две и по три штуки на одну пулю; это потому, что козули диковаты и, завидя неотступного охотника, любят собираться в кучу, близко подходить одна к другой и артелью подиковать, стоя на месте, над подъезжающим стрелком, который иногда нарочно посвистывает или мурлычит какую-нибудь песню.

Дикая коза очень крепка на рану, а потому ее надо бить в убойное место, а раненую не следует преследовать после выстрела и лучше дать ей время облежаться. Для этого случая многие охотники берут с собою натурных собак, которых привязывают на коротком поводке к саням и отпускают их только тогда, когда встретится надобность найти или преследовать подбитую козу. Хорошая собака скоро отыщет жертву и легко задавит или остановит и даст возможность охотнику дострелить.

Так как в Забайкалье снега выпадает вообще очень немного, то подъезд за козами нередко продолжается до самого великого поста, т. е. до насту, при образовании которого ездить уже невозможно.

В Южном Забайкалье подъездная охота за дрохвами в большом употреблении. Начинается она с самого прилета дрохв, т. е. с марта, и продолжается до их отлета — конца сентября и даже октября месяца. Способ подъезда тот же самый, но так как делается он на широкой степи, то круги заезда производятся несравненно больше и надо вооружиться большим терпением, чтоб подобраться на меру выстрела к столь осторожной птице, как степная курица (дрохва). Особенно эта охота трудна с весны, когда прилетают сначала только одни петухи и бывают в это время крайне недоверчивы. Другой раз попадется такой сторожил, что его не заездить и в целый день. Завидя охотника, он снимается очень далеко и еще дальше и дальше улетает в безграничную ширь забайкальской степи, переваливая даже ее холмистые возвышенности.

Дрохвы-самки несколько посмирнее, но, если они ходят с петухами, то следуют их примеру и поднимаются всякий раз вместе с ними. Отбившаяся от стада курица дает надежду охотнику в том, что она рано или поздно подпустит его к себе и попадет трофеем в его тележку.

Самое лучшее время для подъезда к степным курам — это тогда, когда они имеют уже молодых и далеко не отлетают от своих птенцов, а, захваченные врасплох, точно так же, как и тетери, отманивают от своего гнезда, притворяясь хилыми, как бы подстреленными и плохо летающими; но лишь только отведут от гнезда, как бойко поднимаются и отлетают, но не особенно далеко и при сметке охотника, подъезжающего к ним из внутреннего круга от центра гнезда, скоро попадаются на обман и подпускают на выстрел.

Но надо сказать к чести сибиряков, что они в это время мало охотятся за дрохвами и преследуют преимущественно петухов, которые несравненно больше самок, так что нередко вытягивают до 30 и даже несколько более фунтов.

Самая лучшая охота за молодыми дрохвами бывает со второй половины июля и продолжается почти весь август. Молодые дрохвы летают неохотно и скоро западают при подъезде охотника — тут надо большой навык примечать те места, где запали молодые; а в широкой однообразной растительности степи эта штука нелегкая и требует не только хорошего зрения, но и большой наблюдательности стрелка. Опытный охотник заметит место по какой-нибудь выдающейся травинке и не ошибется в расчете даже и тогда, если и несколько курочек залегло на более или менее определенном глазомером пространстве. Он сумеет так ловко ориентироваться по солнцу или какому-нибудь выдающемуся предмету в степи, что станет подъезжать по очереди и нередко перебьет всех молодых, которые часто залягут в каких-нибудь степных ямуринках (ямочках) так крепко, что на них можно наехать экипажем. Подобные случаи нередки и с большими курицами и преимущественно бывают в сильные жары или ненастную мозглую погоду, продолжающуюся иногда по нескольку дней сряду.

В последнем случае молодые курицы так замыкают, что теряют способность летать, и степные туземцы в таком разе зага-нивают их на лошадях верхом и застегивают бичами.

При охоте за дрохвами необходимо иметь далекобойные винтовки и самое лучшее — малопульные штуцера, потому что по большей части приходится стрелять не ближе 60, 70 и 80 сажен; а с ранней весны и это расстояние случается весьма редко — тут 100 и 120 сажен считается уже хорошим подъездом. Для этого сибирские охотники повышают резки (прицел) на своих винтовках и пристреливают их особо.

Однажды в половине июля ехал я в Южном Забайкалье по безграничной шири степи из Цурухайтуевской станицы в убогую деревнюшку Партию, которая служила станцией для перемены лошадей. Переезд был в 44 версты, что при громадных пространствах Южной Сибири не считается редкостью, а при сибирской езде такое расстояние перебегается скоро — часа в три, не более, а то и меньше. Надо заметить, что перед этим стояли сильные жары, а накануне моего выезда был проливной дождь и целую ночь стояла ужасная гроза; а в самый день моего пути снова сильно пекло, и вследствие этого при тихой погоде в степи образовался такой парун, что пришлось ехать точно в паровой бане, так что не только кони, но ямщик и я поминутно обливались потом. Вследствие этого скоро ехать было нельзя, можно в такой бане легко срезать всю тройку, и мы поневоле пробирались мелкой рысью. На дороге повсюду стояли большие лужи воды и грязи, а на них я заметил большое количество свежих следов степных куриц. Это открытие мне подало мысль попутно поохотиться за дрохвами, и я попросил ямщика, разудалого молодого парня, посматривать по сторонам куриц. Оказалось, что ямщик был сам умелый охотник, и потому он с радостию принял мое предложение. Не отъехав и десяти верст от Цурухайтуя, нам стали попадаться вблизи дороги дрохвы в большом количестве, которые, видимо, собрались к лужам воды, чтоб утолить свою жажду.

Почти всю дорогу мы при удобном случае делали заезды к этой редкой степной дичи, и несмотря на то, что тех дрохв, которые не подпускали сразу, мы бросали и только по пути подъезжали к новым, я в эту дорогу убил пять куриц и одного петуха из своего дробовика — Мортимера 10-го калибра.

От этой ужасной давящей жары и степной паровой бани дрохвы до того были томны и апатичны, морны, как говорят сибиряки, что, заметя наш подъезд с дороги, они скоро западали и лежали так крепко, что мы без труда подъезжали к ним на близкий дробовой выстрел. Одну курицу едва не раздавили тележкой, и она поднялась только тогда, когда я, проглядев ее у самых колес, выскочил из экипажа чуть-чуть не на нее. Пришлось несколько выпустить и тогда уже ударить вдогонку.

Только к одному петуху потребовалось заехать два раза, и когда он не выдержал лежки и хотел подниматься, то я быстро выскочил из тележки и во всю прыть бросился к нему, что дало мне возможность выиграть несколько шагов расстояния; я успел ударить по нем тогда, когда он, не умея вдруг подняться на воздух с места своей лежки, сначала тихо побежал, махая крыльями; только что отделился он от земли, чтоб лететь, — я изломал ему крыло; он упал и снова быстро побежал, но ловкий ямщик живо подхватил меня на экипаж и во всю прыть пустил лошадей за удирающим петухом, скоро его догнал, ловко осадил тройку, и я уже на половине ямщицкого алюра успел добить такую дорогую дичину вторым зарядом.

О подъездной охоте на гусей весною и осенью говорить много не приходится, потому что она малоупотребительна и бывает по большей части случайна. Кроме того, немного таких мест и в широкой Сибири, где гуси держатся на полях и обращают на себя внимание местных охотников. Много ли, немного ли, однако же такие притонные уголки есть, есть и любители, которые бросают все свои недосуги и охотятся за гусями вподъезд, особенно в Восточной Сибири.

Весною охота эта начинается довольно рано, вскоре по прилете дорогих гостей и нередко продолжается до первых чисел мая. Тут вся штука в том, что охотник на каком-нибудь легком экипаже, т. е. простой тележонке, немудром крестьянском роспуске или одноколке ездит с винтовкой по утрам, вечером и даже в обед около засеянных пашен и, завидя на них гусей, начинает обыкновенным порядком подъезд.

Если пустят гуси — ладно, охотник немедленно стреляет; если же нет — он ищет других, потому что гусь не тетеря: коли не выдержал подъезда — и только; он тотчас поднимается всей стаей и поминай как звали, он уже не воротится и не сядет снова.

При подъезде за гусями необходимо следить за их поведением и наблюдать, что они делают.

Если гуси ходят согнувшись и выбирают зерно — можно подъезжать; если же они по зову своего часового подняли все головы и стали перегогатываться — близко ли, далеко ли, — стреляй немедленно, потому что вскоре за этим переговором последует зычный крик вожака, как команда недремлющего капрала, и все гуси в один миг, сразу с шумом и криком поднимаются на воздух и тотчас улетают. Редко случается, чтоб гуси, тихо погоготав завидя охотника, остались на месте и стали снова клевать. Только опытное ухо охотника различает эту фальшивую тревогу от настоящей, и тогда он немедленно отъезжает как бы в сторону, долго вдали ездит по-пустому и, только убедившись в их намерении еще позаку-сить, начинает подъезжать снова.

Точно то же происходит и осенью в обратный пролет гусей; но тут они бывают несколько посмирнее, особенно в серые мокрые дни, когда бусит небольшой ситничек. Тогда случается и так, что молодые гуси остаются на пашне и после выстрела, стоит только охотнику спрятаться за экипажем, или тотчас, не останавливаясь до время, ехать, но отнюдь не ходить за убитым гусем, к которому иногда спускаются поднявшиеся товарищи. Ну, вот как тут не скажешь, что еще молодо-зелено.

Я не люблю этой охоты — она утомительна, скучна и недобычлива. Если и случалось мне убивать гусей сподъезда, то по большей части неожиданно наезжая на их жировку.

Вот подъездная охота на глухарей — это дело другого сорта, хотя она употребляется только в некоторых местах Сибири и не может считаться общепринятой. Такая охота удобна только в тех уголках, где проезжие дороги проходят чрез большие бора, сплошные черни или прилегают к опушкам этих темных лесов.

Дело в том, что глухари осенью, лишь только тронется лист, что бывает с первых чисел сентября, любят по утрам и вечерам вылетать на дороги, погулять по ним и поклевать на них песку, до которого они такие большие охотники. Если глухарей не пугать, то они всю ночь остаются на дорогах или вблизи этих мест, особенно в тех окраинах, где прилегают лесные ягодники.

Для этой охоты необходимо выезжать так рано утром, чтоб до восхода солнца быть уже на месте. Нужно шагом, без всякого шума и без собак ехать по дороге и пристальнее поглядывать на нее и на окружающие деревья. Часто случается, что глухари бегут перед лошадью и дают возможность охотнику тихо остановиться и пустить меткий выстрел; но так как эта прогулка глухарей бывает преимущественно еще в то время, когда едва начинает светать, то эти меткие выстрелы частенько зовутся охотниками пуделями, потому что в темноте трудно поймать на цель постоянно двигающуюся птицу, особенно при стрельбе из винтовки.

Случается, что можно наехать на бегущих глухарей и тогда, когда уже взойдет солнце, но тут они скоро поднимаются и садятся на ближайшие деревья; а если они пуганы — то улетают совсем или садятся далеко и нередко за опушку придорожья, куда нельзя попасть в экипаже и приходится скрадывать пешком.

Там, где глухарей немногие стреляют таким манером, охота бывает удачна, потому что они привыкают к обыкновенным проезжающим и не боятся их до того, что, пропустив путников, тотчас снова летят на дорогу и бегают.

Частенько случалось еще в темноту разглядеть глухарей на деревьях и стрелять только по навыку, потому что попасть, хоть, положим, и в глухаря из винтовки в потемках — штука мудреная и не так проста, как это кажется, не испытавши эту стрельбу на практике. Тут приходится выцеливать птицу просто по стволу, так как по темноте в резку прицела еще ничего не видно, — вот и извольте угадать пулей, которая от такого прицела бьет всегда выше, ибо приходится смотреть через резку, как бы с подъемного визира. Но зато какое удовольствие для охотника, если ему удастся сшибить в такие ранние часы такого мастодонта из царства пернатых, который, полетев с вершины громадного дерева, сломает несколько сучков и тяжело буткнет на подстывшую уже землю.

Какая картина, когда увидишь сидящего глухаря на зарумянившейся заре на самой вершинке громадной сосны; когда он всем силуэтом рисуется на пунцовом фоне утреннего неба и сторожко оглядывается на тихо подъезжающего охотника! Пишу эти строки, а сам думаю: ну что если они попадутся на глаза простого смертного, холодного материалиста и не любителя природы? Что он мне за них скажет? А что? А пожалуй то, что и написать невозможно, вот так угостит — «благодарю, не ожидал!» А потому, убоясь такого изречения, я оставлю эти строчки только для страстного охотника и любителя природы; они поймут не только самую картину такой охоты, но и дальше — поймут, что делается в душе и за пазухой скрадывающего этого глухаря охотника, а читая, поделятся своими ощущениями!..

Спугнутые с дороги глухари всегда почти садятся на самые вершины высоких деревьев; но оставшиеся на лесинах с ночи или взобравшиеся на них без тревоги часто сидят вполдерева и даже на нижних сучках придорожных деревьев. Поэтому охотнику необходимо смотреть, и смотреть зорко, чтоб не проехать такую дорогую дичину; а глухарь, заметя, что его не видят, нарочно затаивается в густоте сучьев и виду не подаст, что он тут, иногда всего в нескольких саженях от вас. Однажды я проехал таким образом копалуху (глухарку), которая сидела на ветке над самой дорогой и пропустила меня под собой.

Охота эта крайне интересна, неутомительна и заманчива. Первое потому, что глухарь — дорогая и довольно редкая дичь; второе по той простой причине, что охотник все время тихо едет и может от безделья курить, а третье — является само собой, потому что дорога длинна и стрелок все время находится в ажитации; если нет глухарей тут, то есть надежда встретить их там, а коли нету и там, то все еще думается, что они попадутся подальше. Под этим впечатлением охотник незаметно проезжает целые десятки верст, где шагом, где рысцой — смотря по месту, — и не беда, если он попусту проедет всю охотничью дистанцию известной местности, ибо часто бывает, что, возвратясь обратно, он встречает глухарей там, где прежде их не заметил, или они еще не вылетали на дорогу, так как случается очень нередко, что эта дичь бывает на дороге и днем, особенно в тех местах, где проезд невелик и ее мало пугают.

При этой охоте утренний подъезд увлекательнее вечернего, потому что он всегда гораздо продолжительнее; тогда как вечером времени мало и поэтому частенько приходится возвращаться домой в совершенных потемках; а на бесцельном уже пути к досаде охотника случается пугать глухарей! И в самом деле, как не досадно бывает охотнику, когда он, проезжая вперед, не видал, например, ни одного г лухаря, а возвращаясь назад, то и дело слышит их тяжелое хлобыстание крыльев при подъеме и даже видит их самих, когда они, как тени, пролетают мимо и где-то тут же скрываются в темноте или, еще хуже, садятся на окружающие деревья, что чутко слышит привычное охотничье ухо... Не правда ли, читатель, что это своего рода пытка, которую может ощущать только охотник. Да, господа! Слышать и видеть — и не иметь возможности выстрелить по такой дорогой дичи!..

Вот почему многие охотники ездят на глухариный подъезд так, чтоб взять вечер, ночевать в поле и утром снова отправиться на охоту. По-моему, это двойное удовольствие, потому что в начале осени ночевать на чистом воздухе, попить с приятелем чайку, пропустить по рюмочке где-нибудь под свежим стогом сена и приятно побеседовать у огонька — иметь свои ощущения, которые как-то не так удаются даже и в роскошном кабинете, перед дорогим камином.

В хороших глухаристых местах эта охота бывает добычлива, и мне не раз случалось возвращаться домой с двумя, тремя и даже четырьмя глухарями за одно поле.

Надо заметить, что глухарь — очень крепкая птица и его надо стрелять не торопясь, как можно вернее, потому что подраненный, особенно с вершины могучего дерева, он улетает далеко и прячется едва не хитрее тетерева. Отыскивать же отлетевшую добычу при утреннем или вечернем полусвете — дело мудреное и требует большого навыка.

 

Заметка

 

В сентябрьской книге журнала «Природа и охота» за 1884 год в статье моей «Подъездная охота в Сибири» вкралась ошибка в чертеже сибирской качалки. Напечатанный рисунок показывает так, что будто бы оглобли экипажа проходят и прикрепляются к подушке и оси спереди колес, тогда как в натуре колеса помещаются на обыкновенном месте, а оглобли утверждаются в подушке позади колес. Почему некоторые к оглоблям и концам оси приделывают обыкновенные тяжи.

Кроме того, в той же статье на первой странице уважаемым редактором в выноске сказано: «Вероятно, здесь почтенным автором подразумевается толай (Lepus Tolai)». Нет, под словом кролик я подразумевал настоящего или, лучше сказать, обыкновенного кролика (Lepus cuniculus), который в массе живет на нашей западной окраине и где его держат многие хозяева при своих жилищах. Что же касается толая, то он водится, кажется, только в Восточной Сибири (Толай (Lepus Tolai) водится у нас в России не только в Восточной Сибири, но и на Сырдарье, и в степях близ Аральского озера, и даже на Усть-Урте. Кролик же обыкновенный (Lepus cuniculus) в России в диком состоянии нигде решительно не встречается. Его родина — Африка, где он живет на свободе. Оттуда он перешел во Францию и Западную Германию, где успел уже акклиматизироваться, в России же пока встречается только в домашнем состоянии, почему тот факт, что его многие держат при домах, не может служить доказательством богатства фауны. — Ред.) («Записки охотн. Вое. Сибири»). При слове кролик я подразумевал западную границу нашего отечества в смысле богатства родной фауны.

 

24 октября 1884 г.

 

 

 

 


Библиотека
Copyright © 2002 — 2017 «Питерский Охотник»
Авторские права на материалы, размещенные на сайте, принадлежат их авторам. Все права защищены и охраняются законом. Любое полное или частичное воспроизведение материалов этого сайта, в средствах массовой информации возможно только с письменного разрешения Администратора «Питерского Охотника». При использовании материалов с сайта в Internet, прямой гиперлинк на «Питерский Охотник» обязателен.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru